Не конкретно мотылька или маны, а самого процесса: сидеть за столом, держать инструмент, чувствовать материал пальцами и знать, что каждое движение приближает к результату.
Обрывы требовали другого подхода. Оборванный контур нужно было спаять, и для этого существовал отжигатель: медное жало при активации запечатывало утечки, соединяя разорванные концы точечным импульсом маны. Теория была понятна из учебников Апостофина. Практика оказалась сложнее.
Первый обрыв я спаял с третьей попытки. Жало должно было коснуться обоих концов с минимальным промежутком по времени, а зазор между ними довольно большим — около миллиметра. Первые два раза жало ложилось чуть криво, и импульс уходил в стенку канала, не соединяя концов.
На третий раз руки нашли правильный угол, жало легло точно, и контур замкнулся. Мана потекла, ровно и без потерь. Ощущение было сродни тому, как в часах впервые тикает механизм после сборки: негромкий, правильный звук, означающий, что всё встало на место.
Второй обрыв спаял со второй попытки. Третий с первой. Четвёртый со второй. Пятый с первой. Пальцы слушались точнее с каждым следующим контуром, и не только пальцы: мана шла куда нужно без усилия, без того натужного сосредоточения, которое я помнил по тренировкам последних недель.
Между третьим и четвёртым обрывом я взял пинцет, чтобы поправить смещённую пластину на крыле, и заметил, что пинцет в руке ощущается иначе: мана к мотыльку, и я чувствовал каждую деталь, каждый шарнир, каждый зазор, почти не глядя. Работа руками делала то, чего не могли сделать часы медитации с закрытыми глазами: тело учило разум обращаться с маной, а не наоборот.
[Шестой обрыв уже сложнее. Контур проходит внутри каркаса тельца.]
Посмотрел. Контур уходил вглубь, под пластины тельца. Добраться отжигателем можно было только снизу, через щель между пластинами. Щель была шириной в десятую долю миллиметра, а разрыв и того меньше.
Поменял жало на самое тонкое, игольчатое. Отложил монокль, который не мог здесь показать нужно приближение, достал из коробочки монокуляр с шестикратным увеличением и тем же базовым функционалом, что у монокля — возможностью видеть потоки маны. Картинка смазалась и стала менее точной, ведь Лавка больше не могла показать мне то, что видела сама. Но лучше было видеть разрыв размыто, чем не видеть его вовсе, просто понимая, что он где-то там.
Взял пинцет, раздвинул пластины. Ввёл жало в щель. Рука двигалась медленно, контролируя каждый микрон. На кончике жала, через монокуляр, я видел оборванный контур: два конца, разошедшиеся на долю миллиметра.
Коснулся практически на ощупь, интуитивно выбрав угол и направление. Импульс. Контур сомкнулся.
Убрал жало, отпустил пинцет. Пластины встали на место. Разжал бровь, позволив монокуляру выпасть на ладонь. Мана текла от жемчужины по каналам, и впервые за всё время осмотра сеть выглядела не хаосом, а системой.
Оставались истончённые участки. Здесь отжигатель не помогал: контуры были целы, но ослаблены, и мана проходила по ним с потерями. Контурный щуп с раздвоённым наконечником оказался создан для этого: я зажал истончённый участок между двумя кварцевыми остриями и пропустил ману.
Контур уплотнился, стал ярче. Процесс был деликатным: слишком много маны, и контур мог перенасытиться и лопнуть, слишком мало, и уплотнение не держалось. Нужно было нащупать баланс, и нащупывал я его снова не головой, а пальцами, по вибрации щупа, по едва уловимому сопротивлению кварца.
Первый участок уплотнил с четвёртой попытки. Второй со второй. Третий с первой. К четвёртому пальцы знали дозировку настолько точно, что я мог бы работать с закрытыми глазами. На пятом и шестом участках так и сделал: закрыл глаза и позволил рукам вести. Мана пошла. Контуры уплотнились. Открыл глаза, проверил через монокль: всё чисто.
После контуров оставалась механическая часть. Два шарнира на левом переднем крыле были расшатаны: крыло сидело свободнее, чем нужно, и при полёте давало бы неровный взмах. Отложил магические инструменты, взял обычные: часовую отвёртку и плоскогубцы. Подтянул шарниры, проверил люфт. Ноль.
Потом осмотрел все оставшиеся крепления, пружинки, оси. Нашёл ещё одну ослабленную ось на правом заднем крыле, подтянул. Серебряная оплётка жемчужины слегка разошлась с одной стороны: поправил пинцетом, прижал. Осмотрел каждую пластину тельца. Зазоры в норме, деформаций нет.
Снял все стабилизирующие зажимы. Убрал временные метки. Осмотрел через монокль в последний раз.
Восемнадцать контуров. Все целы, все проводят ману. Жемчужина мерцала ровно, отдавая энергию в сеть, которая наконец-то могла её принять. Механика в порядке: шарниры затянуты, оси на месте, пластины пригнаны. Система работала.
Монокль вернулся в нагрудный карман. Я откинулся на спинку стула и понял, что у меня болит спина. Я сидел, не разгибаясь, несколько часов.
За окном была ночь. Глубокая, тёмная, городская тишина с редкими звуками. На столе вокруг мотылька лежали инструменты, разложенные в беспорядке, который выглядел хаосом, но был логичен: каждый предмет там, куда я его положил, и я мог бы взять нужный обратно с закрытыми глазами.
Ужин я пропустил, очевидно. Кажется, кто-то заглядывал, Ася или Сема, но я не помню, ответил ли. Когда работа забирает целиком, остальной мир отходит не на второй план, а на десятый, и возвращается только тогда, когда разгибаешь спину и чувствуешь, как ноют затёкшие мышцы.
Контроль маны после нескольких часов работы вырос больше, чем за полторы недели тренировок. Работа руками была моим настоящим языком. Шестьдесят лет пальцы учились чувствовать металл, зазоры, натяжение пружин, биение шестерёнок.
Мана просто оказалась ещё одним материалом, и пальцы приняли её без сопротивления. Где раньше приходилось сосредотачиваться, задерживать дыхание, мысленно направлять поток, теперь мана шла сама, туда, куда вели руки. Лавка, помогавшая советами в начале, к середине работы замолчала. Не потому, что устала, а потому, что помогать стало не с чем.
Оставалось проверить.
Спустился в торговый зал. На полке среди товаров нашёл небольшой мана-накопитель: стеклянную сферу размером с грецкий орех. Товар не из дорогих и не из емких, но для подзарядки мотылька хватит.
Вернулся в кабинет. Поднёс сферу к жемчужине в брюшке мотылька. Мана перетекла из сферы в жемчужину: несколько минут и жемчужина засветилась ровным розоватым светом. Накопитель был заряжен.
Положил мотылька на ладонь. Коснулся жемчужины маной, коротким, точным импульсом.
Крылья дрогнули. Шарниры щёлкнули, едва слышно. Четыре прозрачных крыла развернулись, поднялись, опустились. Ещё раз. Ещё. Мотылёк затрепетал, оттолкнулся от ладони и взлетел.
Порхал по комнате, хлопая крылышками. Почти бесшумно: только лёгкое шуршание шарниров при каждом взмахе. Свет от жемчужины мерцал в такт крыльям, и по стенам кабинета побежали тёплые розовые блики.
Мотылёк сделал круг вокруг лампы, пролетел над столом. Крылья ловили свет, и металлические рёбра жёсткости отбрасывали тонкие тени на потолок. Траектория была не случайной: мотылёк облетал препятствия, менял высоту, закладывал плавные повороты. Конструктор заложил в него не просто способность летать, а способность ориентироваться в пространстве, и это работало.
Я сидел и смотрел, широко улыбаясь. И от того, что удалось, и от того, как он летал: лёгкий, точный, красивый. Кто-то создал его с любовью и мастерством, и то, что мне удалось вернуть ему полёт, было наградой, которую ни один набор инструментов не мог заменить.
Через три минуты заряд кончился. Мотылёк замедлился, снизился, опустился на край стола и сложил крылышки. Жемчужина погасла. Он сидел неподвижно, и в этом было что-то трогательное: минуту назад летал, теперь замер, сложив крылья, дожидаясь следующей порции маны.
[Это настоящая красота.]
