Илья закрыл глаза, ничего не сказал. По щеке скатилась еще одна слеза. Сейчас, должно быть, ему было дико страшно.

Ася притащила из угла анатомическую линзу — артефакт, позволяющий видеть сквозь кожу и ткани, представляющий из себя большое, размером с тарелку, стекло, на нескольких штифтах, соединенных шарнирами. Я купил его еще на аукционе Дивалина, и его с тех пор никто так и не приобрел, что оказалось очень кстати.

Я установил линзу между собой и грудью Ильи, после чего активировал монокль и, с усилением Лавки, картина открылась целиком. Я видел все: пластину в грудной клетке, двадцать на пятнадцать сантиметров, тонкую, гибкую, расположенную вертикально, будто слегка прилипшую к внешней стороне ребер. Все кровеносные сосуды, мышцы и связки поразительным образом остались нетронутыми, и либо огибали пластину, либо цеплялись прямо к ней там, где должны были цепляться за ребра.

Также я видел десятки контуров на поверхности пластины, и большинство из них шли вразнобой, перегруженные, раскаленные, хаотично перебрасывающие ману из канала в канал. Артефакт раскручивался, набирая мощность, и с каждым циклом нестабильность росла.

[Ему осталось несколько часов, может меньше. Раскрутка ускоряется.]

— Ася, ты можешь замедлить раскрутку?

Ася подошла, положила обе ладони Илье на грудь и закрыла глаза. Я увидел через монокль, как от ее рук потянулись темные, плотные нити колдовской энергии, обвивая контуры артефакта, замедляя вращение маны.

— Могу, — кивнула она, проведя тест. — Но не бесконечно: час или полтора вам выиграю.

То есть у меня есть всего часа три-четыре, и за это время нужно сделать невозможное.

Извлечь пластину через резонанс, также, как Илья ее вживлял, было нельзя: при нестабильном артефакте попытка настроить частоту на ткани тела могла вызвать выброс маны внутри грудной клетки. Единственный путь, который оставался, был работать прямо внутри, не вынимая артефакт, стабилизируя контуры один за другим.

Я сбегал наверх, в кабинет, за набором Миши Вяземского, разложил инструменты. Руки не дрожали: пальцы помнили ремонт мотылька, помнили шестьдесят лет работы часовщиком. Но мотылек и часы были лишь металлом и кварцем, а здесь между инструментом и артефактом была живая ткань, и цена ошибки измерялась не сломанным шарниром, а жизнью.

Манощуп коснулся кожи, и мана отозвалась: горячая, дерганая, совершенно не похожая на спокойный ток в механическом мотыльке. Я почувствовал пластину на глубине нескольких сантиметров: металл, контуры, перегрузка. Манощуп стал проводником, связав мои пальцы с артефактом сквозь живую ткань.

[Первый контур слева, самый нестабильный. Начинай с него.]

Стабилизирующий зажим, поставленный через кожу, зафиксировал поток. Отжигатель: кварцевое жало проникло к месту утечки, импульс, контур запечатан.

Затем формула: вот она, ошибка, плюс вместо минуса. Перенастроить канал на правильную нагрузку. Контурный щуп, раздвоенный наконечник, кварцевые острия сжимают контур, мана перетекает, нагрузка падает.

Один контур из десятков, и я перешел ко второму, к третьему, к четвертому. Пот тек по лбу, и я не мог его вытереть, потому что обе руки были заняты инструментами. Ася держала замедление, и по ее лицу было видно, что ей тяжело: губы сжаты, на висках капли пота, пальцы на груди Ильи побелели от напряжения.

Пятый, шестой, седьмой, восьмой… мир сузился до кварцевого наконечника на глубине нескольких сантиметров и горячего, дерганого тока маны, который нужно было укротить.

Последний контур, самый глубокий и самый нестабильный. Зажим, отжигатель, касание, и на мгновение мана рванулась, и мне показалось, что артефакт сейчас выстрелит, но зажим удержал, и я запечатал утечку одним точным импульсом.

Контуры стабилизировались.

Мана выровнялась, пульсация замедлилась и перешла в ровный, спокойный ток. Я отложил инструменты, и пальцы дрожали, и спина горела, и во рту было сухо. Я не знал, который час, но был уверен, что я простоял на коленях, согнувшись в три погибели, не меньше полутора часов.

[Стабилен. Контуры выровнены, перегрузка снята. Артефакт работает на минимуме. Если оставить как есть, магия будет угасать и через несколько дней исчезнет полностью. Тогда его можно будет безопасно изъять.]

Она была права. Но, пока я работал, закрывая все утечки, и всем своим разумом находился внутри этой пластины, я заметил кое-что еще.

— Я вижу, как можно исправить формулу, — проговорил я сипло. — Если перенастроить все каналы на правильную нагрузку и заново сбалансировать энергоемкость, артефакт можно довести до рабочего состояния. Не отключить, а починить.

[Нет. Слишком рискованно. Шанс минимален, и если что-то пойдет не так, артефакт выстрелит внутри тела. Милый, я настоятельно рекомендую отключить.]

Я не спорил, просто рассуждал вслух.

— Контуры лежат правильно, структура не повреждена, ошибка только в расчете нагрузки. Если пересчитать и перенастроить, пластина будет работать так, как задумывалось.

[Шанс есть, но он мал. Слишком мал для того, чтобы ставить на кон жизнь мальчика.]

— Не отключайте, — сказал Илья.

Он все это время лежал с закрытыми глазами и без движения, так что я подумал, что он отключился, и не было времени проверять, но, оказывается, он все это время находился в сознании и слышал мою половину разговора с Лавкой.

Голос был слабый, в глазах стояли слезы.

— Пожалуйста, не отключайте. Вживление получилось с первой попытки, но потом я понял, что это была невероятная удача. Повторить будет уже невозможно. Если вы отключите и вытащите его, я навсегда останусь лишь с возможностью видеть это чудо, не имея шанса его коснуться. Навсегда. Пожалуйста… Это мой единственный шанс…

Произнеся это, он, похоже, потратил последние силы, и на этот раз точно вырубился.

Я смотрел на него: пятнадцать лет, почти шестнадцать. Гений, который в одиночку создал то, что не смогли бы создать многие профессионалы, и допустил всего одну ошибку, которая стоила ему почти всего.

Инструменты лежали на столе рядом с его телом. Мана в пластине текла ровно, стабильно, ожидая решения. Лавка молчала, и молчание ее было красноречивее любых слов: она была против, и теперь выбор был за мной.

Жизнь мальчика зависела от моего решения и моих рук.

Я смотрел на Илью и вспоминал.

Мне было шестнадцать. Я заканчивал школу и остро встал вопрос, куда идти учиться.

Отец спал и видел, что я продолжу его дело, стану инженером тяжелой промышленности, после института пойду работать к нему на завод. С того самого дня, как я пошел в пятый класс, мне год от года все чаще и все увереннее говорили: «будущий инженер!», «наследник!», «новый Бардин!».

Я соглашался довольно долго, лет до четырнадцати сам был уверен, что, действительно, мое будущее уже определено. И, на самом деле, не испытывал по этому поводу никакого отторжения.

К тому, чтобы стать часовщиком, меня, как бы это ни было иронично, сподвиг тоже отец. В какой-то момент его старые наручные часы сломались и он, не желая тратить деньги на ремонт, решил предложить их починку мне: «Посмотри, Петя, если хочешь. Починишь — хорошо, а нет — так нет, все равно уже старье». Эту фразу я помнил до сих пор, хотя прошло уже почти шестьдесят пять лет.

Поначалу я отнесся скептически. Но друг не так давно подарил мне на день рождения небольшой наборчик с отвертками, пинцетами, лезвиями и прочим. Ему привез отец из ГДР, а он таким совершенно не интересовался и, чтобы не пропадать добру, решил передарить. Так что я подумал, что можно хотя бы попробовать.