На обратном пути Ася шла рядом, засунув руки в карманы. По набережной гуляли люди, пахло нагретым камнем и водой из канала, липы на той стороне качались от ветра.

— Пётр, — сказала Ася. — Там, в квартире. Что он имел в виду? Про лицо.

Я знал, что она спросит.

— Ничего.

Ася посмотрела на меня сбоку.

— Врёшь.

— Возможно.

Она не стала настаивать. Мы прошли мимо фонаря, в котором мерцал магический огонёк, и свернули на набережную. Я смотрел на воду. Ася молчала.

Вечером я сидел в кабинете за расшифровкой записной книжки Виктора. Работа была монотонной. Шифр Виктора оказался многослойным, и большинство записей касалось людей, которых я не знал, и схем, которые пока не складывались в картину. Но среди них попадались имена, и каждое я проверял дважды.

И вот, наконец, на сорок третьей странице я нашёл то, что искал. Запись была короткой: имя и адрес. Но я уже знал это имя. Оно принадлежало мастеру, создавшему ящерицу, которую я пока что на всякий случай запер в подсобке. Адрес был в Грозове.

Дом на Ткацкой улице оказался двухэтажным, с облупившейся жёлтой штукатуркой и узким палисадником за чугунной оградой. Ограда была покрашена недавно, чёрной краской, аккуратно, но палисадник зарос: сорняки пролезли сквозь кирпичную кладку дорожки, клумба затянулась травой.

Я позвонил. Открыла женщина лет пятидесяти, в тёмном домашнем платье, с усталым лицом. Увидела незнакомого молодого человека в костюме и сразу прищурилась.

— Если вы к мужу, то его нет, — сказала она. — И не будет. Он умер.

Эм… интересное начало диалога и не самая приятная новость…

— Здравствуйте, — сказал я. — Мне очень жаль, соболезную вашему горю. Меня зовут Пётр Алексеевич Воронов, я…

— Вы третий за этот месяц. — Она не дала мне договорить. — Четвёртый, если считать того, кто приходил в мае. При жизни ходили странные люди с заказами, теперь ходят странные люди за заказами. Мне нечего вам сказать.

Она начала закрывать дверь.

— Я ничего не забираю и не требую, — сказал я. — Хочу только поговорить. Пять минут. Я нашел одну из работ вашего мужа, восхитился его навыками и хотел познакомиться, только и всего.

Дверь остановилась. Женщина смотрела на меня через щель. Потом отступила.

Впустила в прихожую. Не в гостиную, даже не в кухню: всего лишь стул у вешалки и зеркало на стене. На крючке висело саше с лавандой. Сама она не села.

— Когда Андрей Карлович умер?

— Два месяца назад. — Голос у нее стал ровнее: она произносила это не в первый раз. — Просто не проснулся. Лёг вечером, утром не встал. Доктор сказал, сердце.

— А сколько ему было?

— Сорок два.

У меня проблем с сердцем никогда не было, слава Богу. Но человек, доживший почти до восьмидесяти, по умолчанию становился как минимум любителем в вопросах кардиологии. Так что мне было известно, что, хотя в таком возрасте сердечные приступы уже далеко не невозможны, это все-таки было редкостью.

Впрочем, каких-то выводов только на этом основании делать не стоило.

— Андрей Карлович работал на дому?

— Нет. Мастерская на Столярной, шестнадцать. Я туда не ходила. — Пауза. — Не любила. Там пахло чем-то странным, и приходили люди, от которых мне было не по себе.

— Вы знаете, над чем он работал в последнее время?

— Нет. — Она мотнула головой. — Он не рассказывал. Я не спрашивала. У нас было так.

В целом я узнал все, что мог, и что меня действительно интересовало. Но уйти просто так было бы грубостью. И дело было не в формальности, а в том, что эта женщина заслуживала большего, чем быть просто справочным бюро для тех, кто ищет ее мужа.

— Каким он был человеком?

Она явно была удивлена такому вопросу.

— Нелюдимым, — произнесла она, подумав. — Постоянно занимался своими механизмами. Часто не приходил домой из мастерской ночевать, пропускал ужины, забывал про праздники и годовщины. Но… — она сделала паузу, сглотнула ком в горле. — Он… он был хорошим. Трудился ради меня и детей. У нас четверо. Старшему четырнадцать, младшей восемь. И любил меня, я знаю. И я… я его тоже…

Слезы потекли сами, неостановимым потоком. Два месяца она прожила без мужа, вынужденная тащить на себе дом, дела, хозяйство, прогонять подозрительных персонажей, связанных, вероятно, с Виктором.

Почему-то мне представлялось, что даже на похоронах она не позволила себе проронить даже одной слезы, потому что ей нужно было выглядеть сильной для детей, без предупреждения и подготовки лишившихся отца. Хотя к такому вообще вряд ли можно было быть готовым.

С учетом характера мужа и того, что у них была даже не квартира, а отдельный дом и четверо детей, я сильно сомневался, что у нее был широкий круг знакомых и друзей. В принципе хоть какой-то круг знакомых и друзей. Вероятно, все, что рвалось из нее сейчас, она все эти месяцы хотела выплеснуть, но было банально некому.

Я встал и аккуратно приобнял ее. Она почти сразу вцепилась в лацканы моего пиджака, уперлась лбом в плечо и уже откровенно зарыдала. Так мы стояли минут пять. Судя по тому, что из глубины дома никто не вышел, все дети где-то гуляли, ведь погода стояла хорошая.

Мастерская Андрея Карловича Штерна занимала первый этаж углового дома. Дверь была обита железом, вывеска отсутствовала. Я постучал.

Открыл молодой человек лет двадцати пяти, невысокий, с пятнами чернил на пальцах и фартуком, заляпанным чем-то блестящим.

— Здравствуйте. Меня зовут Петр Воронов. Я хотел встретиться с Андреем Карловичем по поводу его работы, но выяснил, что он скончался. Вы его помощник или?..

— Тимофей Карпов, — представился молодой человек. — Ученик. Мастерская осталась мне: учитель так распорядился. — Он вытер руки о фартук. — Что конкретно вам нужно?

Он впустил меня внутрь. Мастерская была небольшой, но оборудованной основательно: два верстака, шкаф с заготовками. На левом верстаке лежал наполовину разобранный амулет, на правом стояли флаконы с чем-то тёмным. Пахло маслом и канифолью. Я вдохнул глубже: запах мастерской, от которого у меня до сих пор сжимались пальцы, хотя мой верстак остался в другой жизни.

— Тимофей, я хочу задать вам один вопрос, но сразу предупрежу, что я пришел без всякого злого умысла и, наоборот, хотел бы помочь, если будет возможность. Вам знакома фамилия Морозов?

Тимофей замер. Потом поморщился и медленно кивнул.

— Еще бы. Учитель не хотел нести всю эту дрянь домой, так что рассказывал мне, — просто нахмуренное выражение сменилось выражением откровенной злобы. — Не подумайте, я не осуждаю его, наоборот, мне всегда было очень лестно, что он делился со мной такими вещами. Так что да, я знаю о том, какие дела у него были с Виктором Морозовым, и как он вытягивал из учителя одно творение за другим, шантажируя раскрытием ошибок молодости.

Я такой откровенности, признаться, не ожидал.

— Тимофей, вы, конечно, уже взрослый человек и у вас своя голова на плечах, но, я надеюсь, вы не говорите то, что сказали сейчас мне, каждому встречному?

Он печально усмехнулся.

— Не каждому встречному, конечно, но тайны из этого я не делаю. Потому что какая разница? Если бы на вашем месте оказался кто-то из людей Морозова, мне бы просто сказали заткнуться. Если бы вместо вас был какой-нибудь официальный служащий, который захотел бы использовать мои слова против Морозова официально — так я ничего официально не заявлял, и это все просто треп. Если бы вы были журналистом, уверен, любую негативную статью про Морозова завернули бы еще на моменте первой проверки. А у меня самого нет ни связей, ни ресурсов, чтобы как-то вырваться из той кабалы, что легла на мои плечи после смерти учителя. Разумеется, я не делаю для Морозова артефактов. Но просто потому что мои навыки далеки от навыков учителя и ему банально нет смысла давать мне такие задания. Но вместо этого я отдаю ему тридцать процентов выручки, потому что по документам он уже давно стал владельцем этой мастерской.