— Глаш, сделай мне чего-нибудь… — сказал он хрипло. Потом увидел нас. Моргнул. Сфокусировался. — Вы… не Глаша.

— Не Глаша, — согласился я.

— А кто?

— Меня зовут Пётр Воронов. Скажите, вы граф Вяземский?

Мужчина посмотрел на меня. Потом на Асю. Потом на Сему, занимавшего полкухни.

— Граф Евгений Павлович Вяземский, — сказал он. — А вы что делаете на моей кухне?

— Мы прибыли вам помочь, — сказал я. — Это Ася, специалист по проклятиям. Семён, мой помощник. Садитесь, пожалуйста. Сейчас Сема сделает вам бутерброд с крепким сладким чаем. Вам станет легче, и мы поговорим.

Граф постоял секунду, потом подошёл к столику для прислуги и сел. Подтянул стул привычным движением и положил локти на столешницу. Сема молча поставил перед ним кружку и тарелку с бутербродом. Граф взял кружку обеими руками, сделал глоток, зажмурился.

— Господи, — сказал он. — Как хорошо.

Он ел медленно, маленькими кусками, и было видно, что каждый глоток чая причиняет ему одновременно страдание и облегчение. Через десять минут тарелка опустела, и глаза его стали осмысленнее.

— Слушаю вас, — сказал он.

Я рассказал почти все. Коротко, по существу. Мастерская Пироговых, Олег, тёмная мана в дыхании, Асина диагностика. Дорога к поместью, пьяная деревня, разгромленный зал, поиск по дому. Штопор в курительной. Запечатывание.

Граф слушал молча. Лицо менялось: от непонимания к недоверию, от недоверия к ужасу. Когда я дошёл до описания зала с навозом у камина, он закрыл глаза и провёл ладонью по лицу. Когда закончил, он уже сидел неподвижно, с пустой кружкой в руках.

— Штопор, — сказал он наконец. Голос был хриплым. — Штопор…

— Я так понимаю, вы знаете, что это и откуда, — констатировал я.

Граф потёр лоб обеими руками.

— О, да, понимаю. — Он замолчал. — Подарок. Мне подарили его на пятидесятилетие. Месяц назад.

Сема, стоявший у плиты с полотенцем на плече, негромко хмыкнул.

— Кто же такие подарки дарит, — сказал он.

Граф повернулся к нему с болезненным недоумением.

— Она была высокая, — сказал он, не уловив иронии из-за туго ворочающихся мыслей. — Женщина. Незнакомая. В чёрном. Платье до пола, чёрное, закрытое. И совершенно седая, притом что лет ей было от силы тридцать пять. Молодое лицо и абсолютно белые волосы. Я запомнил, потому что это было… необычно. Пришла на праздник, я думал, кто-то из приглашённых привёл. Красивая. Вручила коробку, поздравила и ушла. Я решил, что просто щедрая гостья.

Ася, сидевшая рядом со мной, вздрогнула. Движение было коротким: плечи дёрнулись, пальцы сжались вокруг кружки. Через секунду она уже контролировала себя, но я заметил.

— У неё была родинка? — спросила Ася. Голос ровный, но тише обычного. — Над левой бровью?

Граф моргнул.

— Да. Была. Тёмная, заметная. Вы знакомы?

— Угадала, — сказала Ася. — По описанию.

Граф кивнул, приняв объяснение. В его состоянии удивляться чему-либо было выше сил.

Я посмотрел на Асю. Она не посмотрела на меня. Встала из-за стола. Подошла к окну, повернувшись к нам спиной. Плечи напряжены, руки сцеплены перед собой.

Я подошёл к ней.

— Ася.

Она повернулась. Лицо было спокойным, но в глазах я увидел то, чего за всё время нашего знакомства не видел ни разу.

Страх.

— Я знаю, кто эта женщина, — прошептала она.

Мы стояли у окна кухни, спинами к графу. Сема остался за столиком, между нами и Евгением Павловичем, и негромко расспрашивал его о самочувствии. Голос Семы создавал достаточно шума, чтобы наш разговор не было слышно.

— Это Аглая, — сказала Ася. Голос её был спокойным, и именно эта ровность настораживала. — Лидер моего ковена. Колдунья седьмого ранга. Это она подарила штопор.

— Твой ковен? — вскинул я бровь.

Раньше Ася старательно избегала этой темы.

— Мой бывший ковен. Тот, из которого я сбежала.

— Ты уверена?

— Высокая, в чёрном, совершенно седая. Молодое лицо. Родинка над левой бровью. — Ася посмотрела на меня. — Я видела это лицо почти каждый день с восьми до шестнадцати лет. Уверена на все сто процентов.

За спиной Сема спрашивал графа, давно ли он ел что-то. Граф честно пытался вспомнить и не мог.

— Они меня найдут, — сказала Ася дрожащими губами. — Аглая была здесь. Она в Грозове или рядом. Если ковен здесь, они рано или поздно выйдут на меня.

— Она была тут месяц назад, — напомнил я. — С тех пор Аглая на тебя не вышла. За месяц, будь она рядом и зная, где ты, уже пришла бы. Раз не пришла, значит, не знает.

Ася замолчала. Обдумала. Кивнула, будто бы успокоившись, но тут же задрожала снова:

— Она узнает. Проклятие снято, штопор запечатан. Аглая, я уверена, она быстро узнает, что её работа больше не действует. Она придёт разбираться, и когда выяснит, что кто-то запечатал штопор, начнёт искать. Других колдуний в Грозове, способных справиться с такой мощностью, нет. А я только что перешла на четвёртый ранг, забрав часть энергии её штопора. Она вычислит меня!

Аргумент был серьёзным. Придумать что-то против было сложно.

— Допустим, — сказал я, помолчав. — но сделанного не воротишь. Штопор запечатан, людей спасли, и я ни за что не скажу, что это было ошибкой. Но скажи мне: что будет, если ковен тебя найдёт?

— Заберут обратно.

Коротко. Без подробностей. Но по тому, как она это произнесла, подробности были не нужны. «Обратно» означало не семейное воссоединение.

— Ася, — сказал я. — Ты хочешь бежать?

Она подняла на меня взгляд.

— В смысле?

— Если ты считаешь, что оставаться в Грозове опасно, я попрошу Лавку разорвать клятву. Ты будешь свободна. Уедешь, куда хочешь, начнёшь заново. Без обязательств и без долгов.

— Ты… — она запнулась. — Ты готов меня отпустить?

— Да. Я заставил тебя поклясться работать в лавке. Это было необходимо тогда, но я не хотел тебе зла. И не хочу сейчас. Если, оставшись, ты рискуешь оказаться там, откуда сбежала, то клятва не стоит того. Ни для тебя, ни для меня.

Ася молчала. Смотрела на меня. На губах застыло слово, которое не могло определиться, быть ему или нет. Потом опустила глаза.

— У тебя есть время подумать, — сказал я. — Пока не вернёмся в лавку. Не торопись.

Она кивнула.

Мы вернулись к столику. Граф сидел, кажется, уже с третьей кружкой чая в руках, и лицо его уже было осмысленнее, хотя серый цвет кожи и мешки под глазами никуда не делись.

— Евгений Павлович, — сказал я. — Расскажите подробнее про женщину и штопор.

— Праздник был большой, — граф потёр висок. — Пятьдесят лет, юбилей. Это событие. Отмечали всей деревней: столы на улице, музыка, угощения. Людей было много, часть незнакомых, друзья друзей. Я не проверял приглашения, праздник открытый, заходи кто хочешь. Она появилась ближе к концу. Подошла, поздравила, вручила коробку. Сказала: «Любая бутылка, вскрытая этим штопором, станет незабываемой». Я принял подарок, поблагодарил. Открыл бутылку вина, которое стояло на столе, обычное столовое, и вино стало… другим. Вкуснее, ярче, будто крестьянское превратилось в лучший урожай из графских погребов. Гости были в восторге, я тоже.

— А женщина? — продолжал я.

— Исчезла. В какой-то момент я обернулся, а её уже не было. Решил, что ушла. На празднике было за сто человек, легко затеряться.

Ася сидела неподвижно, глядя в кружку. Я продолжил:

— Что было потом?

Граф помолчал. Лицо его стало тяжёлым. Руки, обхватившие кружку, побелели в суставах.

— Через два дня после праздника я захотел выпить. Не просто «а может, по бокалу», а по-настоящему, до дрожи в руках. Жар в горле, сухость, мысли только об одном. Никогда раньше такого не было. Я не трезвенник, но и не любитель. Держался три дня. На четвёртый сдался. Открыл бутылку тем самым штопором, выпил, и стало легче. Но на следующий день захотелось снова, сильнее. Ещё через день я пил уже прямо с утра. Потом заметил, что пьют слуги: Глаша на кухне, Кирилл в конюшне. Потом деревенские. Поначалу выглядело терпимо: ну выпил человек лишнего, с кем не бывает. Но с каждым днём усугублялось. Люди переставали работать, ссорились, дрались. Последнюю неделю помню обрывками. Вспышки: зал, бутылки, кто-то кричит…