— Лад, — прошептал я, стараясь сохранить спокойный голос. — Часть маны уходит в неё. Это нормально?

Лавка ответила не сразу, всё-таки здесь связь плохо работала.

[Нормально. Колдуны способны поглощать ману из проклятых предметов. Это древняя способность. Ася знает, что делает.]

Ася стояла в центре кругов, руки подняты, пот на лице, тёмная мана вливалась в неё и в штопор одновременно. Мне было не по себе, но я слушал.

[Колдовство старше магии. Намного старше. До того как маги научились использовать ману напрямую, через формулы и приборы, колдуны уже работали с ней веками. Только их метод другой: через природные феномены. Травы, камни, пламя, соль, металлы. Всё, что ты видишь в этих кругах, является проводниками и усилителями. Магии достаточно самой маны, артефакты вспомогательны. Колдовству нужна материальная основа. Когда-то колдовство значительно превосходило магию в мощности. Потом маги научились стандартизировать свои методы, углубили теорию, создали институты и школы. Колдовство же осталось ремеслом одиночек, передаваемым от учителя к ученику.]

— А проклятия?

[Проклятия — это, если упрощать, злоба природы. Магам они недоступны: магическая мана чиста и нейтральна, она не может стать проклятием. Только колдуны могут насылать проклятия, снимать их, создавать проклятые предметы и запечатывать чужие. Проклятые предметы иногда возникают сами, но это большая редкость, ещё реже, чем спонтанные артефакты. И самосозданные проклятые предметы всегда природные объекты: камни, ветви, кости. Штопор, золочёный, рукотворный, это чья-то осознанная работа. Кто-то вложил в него силу намеренно.]

Лада недолго помолчала. Затем продолжила.

[При этом для создания проклятого предмета колдун жертвует частью своей энергии навсегда. Это не делается ради шутки или эксперимента. Но также, как один колдун вкладывает свою ману в артефакт, другой может ее забрать. Ася это и делает: забирает часть энергии штопора и преобразует в собственную силу. Это быстрый способ стать сильнее. Рискованный, но быстрый.]

— Что если ее остановить? Ритуал, как я понимаю, и так рискованный.

[Нет. Прерывание ритуала на этом этапе опаснее, чем его продолжение. Ася сама решила поглотить ману. Дай ей закончить.]

Я стоял у стены рядом с Семой. Парень молчал, руки скрещены на груди, глаза на Асе. Лицо серьёзное, неподвижное. Ему было не легче, чем мне, но он не задавал вопросов, которые не помогли бы делу.

[Кстати, интересный факт, о котором почти никто не знает. Колдуны также способны создавать благословлённые предметы, противоположность проклятых. Милость природы, а не злоба. Ловцы снов, которые Ася вам дала, являются слабым примером. Мощный благословлённый предмет — это огромная редкость. За всю свою жизнь я видела три или четыре. Это тебе так, для общего развития.]

Минуты шли. Ритуал длился уже больше часа. Чёрные свечи оплыли на треть, и сизое пламя на них стало совсем низким. Дым от соли с перцем рассеялся, но запах остался: горький, въевшийся в стены. Мука на полу стала чёрной. Бечёвка на ножках обуглилась, но держалась. Серебряные ножи перестали дрожать и лежали неподвижно.

Мана уходила. Я чувствовал это: тяжесть, пропитавшая комнату и весь дом, медленно отступала. Воздух становился легче.

Наконец, Ася опустила руки. На секунду замерла, собираясь. Потом наклонилась и положила обе ладони на ведро, с двух сторон от штопора. Пальцы легли на край, побелели от нажима.

Последние остатки тёмной маны потянулись к ведру. Мана шла со всех сторон, стягиваясь к рукам Аси, и через неё уходила в штопор.

Ловец снов на краю ведра задрожал. Серебристая нить потемнела, бусина помутнела. С тихим хрустом колечко рассыпалось в мелкую серую пыль. Свечи погасли. Одна за другой, по кругу, сизое пламя мигнуло и исчезло. Последняя свечка погасла с тихим шипением.

Тишина.

Штопор лежал на подушке. Позолота, гранёная рукоятка, витая спираль. На вид ничего не изменилось. Но мана, давившая на грудь и жёгшая кожу через ловец снов, исчезла. Воздух в комнате был чистым, лёгким. Так ощущается дом после грозы: всё то же самое, но легче дышится.

На полу вокруг штопора осталась картина ритуала. Почерневшая мука, обугленная бечёвка, оплавленные свечи. Серая пыль от ловца снов на бархатной подушке. Треснувшие камни, пустые флаконы. Следы мела и порошков. Серебряные ножи лежали неподвижно, но вензеля на рукоятках потемнели.

Ася выпрямилась. Покачнулась. Сема метнулся к ней, подхватил за локоть. Ася упёрлась ему в плечо, постояла секунду.

— Как ты? — спросил Сема.

Ася подняла голову. Лицо мокрое от пота, волосы растрёпаны, круги под глазами. И улыбка. Усталая, но широкая и настоящая.

— Четвёртый ранг, — сказала она. — Я достигла четвертого ранга…

Она оттолкнулась от плеча Семы и встала прямо. Ноги чуть подрагивали, но держалась.

— Поздравляю, — сказал я. И добавил: — И больше так не делай.

— Что? — не поняла она.

— Поглощать тёмную ману посреди ритуала, который и без того мог пойти не так.

Ася посмотрела на меня. Подбородок подняла чуть вверх.

— Ты ведь сам сказал, что веришь в меня.

Я усмехнулся. Тут мне крыть было нечем.

— Ты уничтожила проклятье? — спросил я.

— Нет, — покачала головой Ася. — Только запечатала. Проклятие осталось внутри. Но ему понадобится несколько лет, прежде чем оно накопит достаточно энергии для повторного пробуждения. Времени более чем достаточно, чтобы решить, что делать дальше.

— Отлично. Тогда надо прибраться, чтобы вопросов было поменьше, и останется только дождаться, пока местные проснутся. Штопор запечатан, проклятие остановлено, но нам нужно понять, откуда он и кто его подарил.

— Я голодная, — сказала Ася.

Возражений не было. Полтора часа ритуала без еды, после утренних ритуалов над Олегом, после поездки за город.

И я уже знал, где кухня. Мы добрались туда, переступая через тела в коридоре второго этажа. Ни один из них не пошевелился. Проклятие было снято, но спиртное в крови осталось: люди придут в себя по мере того, как протрезвеют. Через несколько часов, самое позднее к утру.

Плита была остывшей, но в шкафу нашёлся хлеб, не первой свежести, но и не заплесневелый. В кладовой обнаружились масло, сыр, копчёная грудинка, банка солёных огурцов. Чайник стоял на плите, вода была в бочке у стены.

Я разжёг конфорку, поставил чайник и начал резать хлеб.

— Ты что, хозяйничаешь на чужой кухне, в чужом доме? — спросила Ася, опустившись на стул у маленького столика в углу, за которым, судя по протёртым подлокотникам и крошкам на столешнице, обедала прислуга.

Спросила не с претензией, а скорее с гордостью за меня, обычно максимально правильного.

— Во-первых, я тут уже пошарился, пока искал тебе соль и муку. Так что поздно о таком думать. А во-вторых, за такую помощь бутерброды с чаем, это минимум, что мы заслужили. В особенности ты, — ответил я.

Ася, разумеется, не стала спорить.

Сема сел рядом с ней. Бутерброды я нарезал толстые: хлеб, масло, грудинка, сыр. Чай заварил покрепче, с тремя ложками сахара на кружку. Ася съела два бутерброда молча, с закрытыми глазами, и было видно, что каждый кусок возвращает ей часть сил. Сема съел три. Я ограничился тоже двумя и чаем.

Через полчаса, когда бутерброды закончились и мы пили второй чайник с печеньем, найденным в жестяной коробке на верхней полке, на кухню вошёл мужчина.

Тот самый, во фраке. Стоял в проходе, босой, держась обеими руками за голову. Лицо серое, глаза красные, мутные. Похмелье было жестоким.