Рядом, в отдельном застеклённом шкафу, стоял набор из двенадцати флаконов с жидкостями разных оттенков, от бледно-жёлтого до густо-синего. Ценник: 52 000. Под каждым флаконом была латунная табличка с названием, которое мне ничего не говорило.

[Эталонные растворы маны. Для калибровки чувствительности приборов. Тебе это ещё долго не понадобится.]

Было в этом что-то утешительное. Магия, при всей своей непостижимости, выстраивалась в систему. Были эталоны, калибровки, стандарты качества. Как в часовом деле, только вместо анкерных спусков и балансовых колёс здесь были потоки маны и кварцевые контуры. Другой язык, но та же логика.

Закончив свою мини-экскурсию, я, наконец, перешел к части магазина, где выставлялись наборы инструментов, и еще минут через пятнадцать нашел, что искал.

Набор из сорока восьми предметов лежал в плоском деревянном ящике с двумя откидными ярусами. Отвертки со сменными битами, пасатижи, молоточки, лезвия, пинцеты, расширители, монокуляры с разным увеличением в отдельным коробочках, штангенциркуль с поправкой на ману… это не считая специфичных для работы конкретно с артефактами штук. Хирургическая сталь и кварц по всей линейке.

[Кварц для короткой манапроводимости подходит лучше всего. Набор хороший. Бери.]

Ценник, однако, кусался. Семьдесят девять тысяч.

Сумма серьёзная. Но дешёвый инструмент обходится дороже хорошего, потому что портит работу, которую потом приходится переделывать. Этому правилу я следовал всю жизнь и менять привычку не собирался.

Оба яруса я осмотрел внимательно. Проверил каждое гнездо, подержал в руках пару манощупов. Баланс был точен, рукоятки удобны. Сталь не бликовала: матовое покрытие, антибликовое, для тонкой работы это было важно.

— Замечательный выбор! — консультант появился в третий раз. — Хирургическая сталь шведской ковки, кварц…

— Я знаю, — сказал я. — Вернусь позже.

Лёгкая тень пробежала по его лицу, но улыбка удержалась.

— Конечно. Мы работаем до семи.

Ящик я аккуратно закрыл и направился к выходу.

Но дойти до двери не успел.

Из подсобки за прилавком раздался грохот, потом звук опрокинутого стула. Дверь распахнулась, и в торговый зал ввалился человек.

Среднего роста, русоволосый, в расстёгнутой рубашке навыпуск. Лицо багровое, глаза плывут, ноги заплетаются. Пока он перелезал через прилавок, задев локтем стойку с расходниками, стало ясно, что это не вчерашний хмель, а сегодняшний, активно продолжающийся.

Консультант у стены замер. Чуть отступил к двери, руки сложил за спиной. Мужчина перевалился через прилавок, выпрямился, покачнувшись, и двинулся ко мне.

— Ты, — сказал он, ткнув пальцем. — Час уже ходишь. Трогаешь, разглядываешь. Достали вы ходить и ничего не покупать! Что это, по-вашему, музей⁈

Перегар от него шёл тяжёлый. Глаза мутные, налитые, но злости в них было меньше, чем обиды. Он не лез в драку. Жаловался. На клиентов, на жизнь в целом.

Чувствовал я себя скорее неловко, чем напугано. Пьяный человек с претензиями к миру не был для меня новостью.

— Понимаю, — сказал я ровно. — Я собирался купить набор. Вернусь с деньгами сегодня.

— Все так говорят! — он взмахнул рукой и покачнулся. — «Вернусь!» А потом не возвращаются. А я сижу и делаю… делаю… для кого⁈

Голос у него сорвался на последнем слове, и на секунду за пьяным раздражением проступило что-то больное.

Из подсобки выбежал второй мужчина. Похожий на первого: те же черты, тот же разворот плеч, но постарше, повыше и трезвый.

— Олег! — он откинул часть прилавка, чтобы пройти, подскочил, схватил брата за плечо. — Хватит.

— Да отпусти ты, Ром! — попытался отмахнуться первый.

— Пошли. Не здесь.

Олег дёрнулся, но брат держал крепко. Перехватил второй рукой за пояс, развернул и повёл к подсобке. Олег упирался, но без убеждённости, и через минуту дверь за ними закрылась. Щёлкнул замок. Из-за двери донеслось приглушённое бормотание, потом стихло.

Роман вернулся в зал. Одёрнул рубашку. Выпрямился.

— Прошу прощения, — сказал он. Голос был ровный, но он заметно нервничал и это было видно. — У брата сейчас… творческий кризис. Вы не должны были этого видеть, мне жаль.

— Ничего страшного, — ответил я.

— Олег создаёт все приборы, которые вы видите в магазине. Он мастер. Но в последнее время… — Роман замолчал, подбирая формулировку. — Не знаю, что с ним происходит.

Ему было важно, чтобы я понял: магазин не притон, а брат не дебошир. Мне объяснять не требовалось. У меня тоже была лавка.

— Меня зовут Пётр Воронов, — сказал я. — У меня лавка артефактов на Тихом канале. Я прекрасно понимаю, как бесят клиенты, которые час разглядывают товар и уходят без покупки.

— Вы тоже торгуете? — Роман чуть поднял брови.

— Тоже. Так что по существу ваш брат прав, хоть и выбрал способ донести мысль, который не каждому понравится.

Плечи его чуть опустились.

— Что вы присмотрели?

— Набор «Мастер», сорок восемь предметов. Кварц и хирургическая сталь. Пришёл без денег, хотел выбрать. Я правда вернусь сегодня. Придержите?

— Конечно, — сказал Роман. — И я сделаю скидку. После того, что произошло.

— Не стоит.

— Стоит, — сказал он, и по тону было понятно, что спорить бессмысленно. — Пожалуйста.

Спорить я не стал. Пожал ему руку и вышел.

На улице было тепло. Пахло каштанами и нагретым камнем. Я сделал десяток шагов от входа, завернул в тихий проулок между домами, где не было прохожих.

— Лада, — сказал я. — Ты заметила?

[Да, в его дыхании. Отчётливые следы грязной маны.]

— Я тоже заметил.

Пока Олег стоял передо мной, размахивал руками и жаловался на мир, за перегаром я чувствовал ещё кое-что. Не сразу разобрал, приглушённое, на самой границе восприятия, перебитое запахом спиртного и пота. Мана.

Только не нейтрально-человеческая и не рабочая, какая бывает рядом с артефактами или инструментами. Другая. Тёмная. С привкусом чего-то прогорклого, испорченного, от чего хотелось поморщиться. Ощущение было неприятным, вязким, и я запомнил его точно.

— Грязная, злая, — задумчиво протянул я. — Такой я ещё не видел.

Часы молчали секунду. Потом Лавка заговорила, и голос был другим, без обычной деловитости:

[Его с большой вероятностью прокляли. Но это не моя сфера знаний, к сожалению.]

— Значит идем к Асе.

Обратно я шёл быстрым шагом. Набор инструментов, ради которого выходил из дома, отодвинулся на второй план: в голове стоял привкус тёмной маны и серьёзный голос Лавки.

Ася подняла голову от тетради, когда я вошёл. Посмотрела на моё лицо. Отложила карандаш.

— Что-то случилось? — сразу поняла она.

Рассказал коротко о том, где был и что видел.

Ася слушала, не перебивая.

— Опиши ману, — попросила она после рассказа.

— Тёмная. С привкусом чего-то прогорклого, испорченного. Злая как будто.

— В дыхании?

— Отчётливее всего в дыхании. Но перегар был сильный, за ним трудно было разобрать тонкости.

Она встала, прошлась вдоль прилавка. Я видел, как работает её голова: глаза чуть сузились, пальцы постукивали по краю прилавка, губы шевелились беззвучно. Потом остановилась.

— На ум приходит три варианта, — начала она. — Первый: насланное проклятие. Колдун наложил на него проклятие беспробудного пьянства. Но работа так себе.

— Почему? — уточнил я.

— Потому что если бы это делала я, он бы не встал с кровати, не дошёл до торгового зала и не устроил скандал покупателю. Он бы лежал и пил. Точка.