Я пришел в «Артефакторию» в половине шестого.

Андрея у прилавка не было: стоял другой человек, незнакомый. Савельев тоже стоял там же, что-то записывая. Посмотрел на меня с ровным выражением, в котором не было ни удивления, ни радушия.

— Воронов.

— Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич. По случаю оказался рядом. Хотел посмотреть на новый товар, — обозначил я.

— Смотрите.

Выгнать меня он не мог без причины, а показывать лавку означало демонстрировать, что бояться нечего. Я обходил витрины неторопливо, иногда наклонялся рассмотреть ценник.

Полевой усилитель из музея стоял в витрине в центре зала. Хорошее место, хорошая подсветка, каллиграфический ценник с новой роскошной ценой в полмиллиона. Вот барыга, конечно. Ну да ладно.

Савельев держался прямо и спокойно, но через несколько минут посмотрел на часы. Потом еще раз.

— Вы ждете кого-то? — спросил я.

— Нет, — сказал он. Слишком быстро.

Я вернулся к витринам.

— А вы тут чего мнетесь? — спросил он меня еще через пять минут. — Ждете, чтобы посмотреть на инспекцию?

Я обернулся.

— А что, у вас сегодня инспекция?

Он ничего не ответил.

Дверь открылась.

Вошли двое в форменных сюртуках, с папкой документов. Не те, что приходили ко мне, разумеется, но почти точно такие же. Савельев начал говорить что-то ровным голосом про открытость и готовность к проверке.

Я надел шляпу.

— Господа, — сказал я инспекторам, — извините, что мешаю. Я здесь посторонний, заходил как покупатель. — И, уже поворачиваясь к выходу: — Кстати, вон в том дальнем углу половицы немного другого цвета. На всякий случай.

Старший инспектор посмотрел туда, куда я кивнул.

— Благодарю. Обязательно посмотрим, — ответил он.

Мы с Савельевым встретились взглядами. И в этом взгляде было достаточно. После этих моих слов он, наконец, понял, что слишком много совпало. Что за всем этим стоял кто-то конкретный. И что этот конкретный, вероятно, я.

Я посмотрел на него несколько секунд. Потом оттянул мочку левого уха, слегка, двумя пальцами, глядя ему прямо в глаза, и отпустил.

Довольный собой, я развернулся и пошел по Садовой. Больше мне в «Артефактории» было делать нечего.

Я стоял за прилавком, дав Асе день передышки. Да и мне самому после истории с Савельевым, закончившейся два дня назад (его лавку закрыли), нужно было переключить внимание от работы в кабинете и штудирования справочников по артефакторике.

Первым пришел мужчина с коробкой. Лет пятидесяти пяти, в поношенном, но опрятном пальто. Коробка была деревянная, небольшая, перетянута бечевкой. Он поставил ее на прилавок и сказал:

— Хочу продать. Цена — ваша.

— Что внутри? — уточнил я.

— Музыкальная шкатулка.

Я развязал бечевку и открыл коробку. Внутри лежала шкатулка из темного дерева: небольшая, с латунными петлями, без орнамента. Вещь старая, видно по потертости углов, но сделана хорошо. Я провернул ключик сбоку — механизм заиграл, приятно и немного хрипло, что-то в четыре четверти, без слов.

Достал монокль, посмотрел. Контуры были, и не простые: изначально шкатулку делали с двойным защитным слоем, и кое-что еще просматривалось в структуре. Но защитный контур был поврежден, и вся внутренняя механика выглядела так, будто ее однажды перегружали, а починить потом не удосужились.

[Милый, предмет сложный и требует более внимательного осмотра, чем дают тридцать секунд стоя у прилавка. Но поломка значительная, так что много за такое в любом случае не получить.]

Сейчас, после уже почти четырех месяцев работы, такого описания было более чем достаточно, чтобы я сумел точно оценить стоимость принесенного товара.

— Могу предложить пятьсот рублей, — сказал я. — За музыкальный механизм и корпус. Вернитесь через пару дней, если будет что-то по магической составляющей интересное — я доплачу сверх, но пока что все настолько поломано, что больше пятисот не дам.

Мужчина кивнул.

— Достаточно.

Он взял деньги, не считая, и ушел. Я поставил шкатулку на полку в торговом зале, мысленно отметив, что вечером осмотрю ее подробнее.

Второй клиент пришел примерно через час.

Молодой человек, лет двадцати пяти, нес перед собой что-то объемное, завернутое в ткань, и делал это с некоторой неловкостью, будто предмет норовил вырваться из рук.

Он развернул ткань на прилавке, и обнаружился зонт. Белый, с рюшечками по кромке, покрытый кружевным вязаньем по бокам. Кривой: одна спица была сломана, и зонт не раскладывался полностью нормально, торчал криво, с одним провисшим боком.

Я посмотрел на него, потом на клиента.

— Красивый. Только почему такой странный?

— Это свадебный зонт. Бабушкин. — Он немного помялся. — Она умерла, зонтик остался. Я хотел бы продать, но если вы не берете сломанные…

— Берем, почему нет. Расскажите, что он делал.

— Бабушка говорила: раскрывался над молодоженами в момент, когда у обоих были настоящие чувства. Это подтверждало искренность союза. А еще, по ее словам, раскрывался так красиво, что все гости плакали. Но это вряд ли, конечно.

Я взял зонт в руки. Монокль показал интересную картину: механика небольшая, но очень аккуратная. Спица сломана давно, и именно это сдвинуло контуры. Теперь контуры были разбалансированы.

— Что именно с ним не так сейчас? — спросил клиент.

— Теперь он реагирует не на взаимные чувства молодоженов, а на любую сильную положительную эмоцию человека рядом. Кто-то рядом с ним искренне рад, искренне доволен или просто вкусно покушал — зонт откроется.

— Вы хотите продать или починить? — уточнил я.

— Продать.

— Хорошо, я куплю, нет проблем. То, что он работает со сбоями, меня не пугает.

Молодой человек посмотрел на зонт с некоторым облегчением: видно, ему было неловко продавать бабушкино наследство.

— Сколько вы за него дадите?

— Тысячу двести.

Зонт я поставил в угол торгового зала, чтобы не мешал. Починить спицу было делом несложным, чего уже нельзя было сказать о разбалансированном контуре. Тем более когда речь шла об артефакте, завязанном на эмоции — это всегда была самая сложная и тонкая тема.

Примерно в половине двенадцатого Сема вышел из своего сада поработать в лавке и теперь протирал полки. Ася сидела в уголочке с книжкой.

Сема двигался методично, сверху вниз, протирал каждый предмет отдельно, аккуратно. Дошел до полки рядом с утренней шкатулкой, поднял тряпку, потянулся к краю. Я занимался заполнением книги учета.

И тут, без всякого предупреждения, Сема поворачивается к нам и:

— Я доедаю остатки пирога по ночам, когда все спят.

Он сказал это ровным голосом, потом замер. Посмотрел на тряпку в руке, на полку, на Асю у прилавка, на меня.

Ася оторвалась от книжки. Я поднял глаза от учетных записей.

— Что? — спросил я.

— Я… — Сема моргнул. — Я не знаю, зачем я это сказал.

Пауза.

Я посмотрел на шкатулку. Потом на Сему. Потом снова на шкатулку. Она была единственным новым в лавке на том стеллаже за сегодня. Потом снова перевел взгляд на Сему.

— Мы знаем, Сема, — сказал я. — Мы всегда знали.

Ася, едва сдерживая смех, подняла книжку, закрывая ей лицо.

Сема продолжил протирать полки, с видом человека, которого только что неожиданно навестил здравый смысл.

Минут через двадцать в лавку зашел мужчина. В приличном костюме, при шляпе. Зашел, огляделся, двинулся вдоль стеллажей по левому краю зала. Прошел мимо шкатулки.

— Мне сорок семь лет, — сказал он вдруг таким же ровным тоном, — и я до сих пор сплю с мягкой игрушкой.

Тишина.

Мужчина посмотрел на меня, потом на Асю, которая продолжала закрываться книжкой, но на этот раз я видел над страницами ее красный от натуги лоб, потом снова на меня. Судя по выражению лица, он понимал, что только что произошло, но категорически не мог вспомнить, зачем это произошло.