Приборы, стоившие по несколько тысяч каждый, пусть и с некоторыми деффектами в каждом, лежали на самодельном верстаке пятнадцатилетнего подростка, и вопрос «откуда» был очевиден, а ответ неприятен.

Вокруг верстака, на полу и на полках из кирпичей, лежали, судя по всему, неудачные прототипы. Первый был оплавлен: медная пластина размером с ладонь, покоробившаяся от перегрева, с обугленными краями. Второй треснул пополам, и трещина прошла точно через центральный контур. У третьего было вырвано крепление, и остатки проволочного каркаса торчали из корпуса.

Жесткий, дорогой и опасный метод проб и ошибок, единственный, когда нет учителя. Я смотрел на эти обломки и понимал, что каждый из них был для Ильи не просто неудачей, а уроком: оплавленный прототип научил его контролировать температуру, треснувший показал, где нельзя размещать центральный контур, вырванное крепление заставило изменить конструкцию каркаса.

Я разложил на верстаке стопку бумаг. Тетрадь, исписанная мелким почерком, оказалась дневником экспериментов: записи велись аккуратно, с датами и номерами опытов, Илья документировал каждый шаг: параметры, результаты, ошибки, выводы. Цель была одна: усилить свой магический потенциал, который он сам определял как «почти нулевой, на уровне статистической погрешности».

Я читал, и Лавка читала через мои глаза, и мы оба молчали, потому что уровень того, что делал этот мальчик, не требовал комментариев. Ход мысли был нестандартным, местами блестящим, местами буквально феноменальным.

Там, где профессиональный мастер пошел бы проторенной дорогой, Илья находил обходные пути, иногда нелепые, иногда гениальные. Формулы были записаны без единой ошибки в обозначениях, чертежи прототипов выполнены чисто, с размерами и допусками, и выглядели так, словно их рисовал инженер с десятилетним стажем, а не подросток.

Отдельный лист содержал чертеж финального артефакта: пластина, тонкая, гибкая, размером примерно двадцать на пятнадцать сантиметров, с десятками контуров на поверхности.

В паре дополнительных листков я нашел описание метода резонансного погружения. Настройка артефакта на частоту маны тела позволяла очень медленно, в течение нескольких часов, вдавить предмет в мягкие ткани, а если потратить на процесс где-то сутки, то можно было «сплавить» металл с костями, при этом, если использовать в качестве материала ориалх, можно не беспокоиться об отторжении.

Я перечитал дважды, потом посмотрел на Асю.

— Он вживил себе артефакт. Пластину на всю середину грудной клетки, изнутри.

Ася тихо охнула.

[Часть оборудования Илья явно украл. Денег на приборы такого уровня у подростка быть не может. Более того, некоторые приборы и записи, включая метод резонансного погружения, имеют военное происхождение. Где пятнадцатилетний мальчик достал военные технологии, не представляю.]

Я развернул лист миллиметровки с формулой расчета энергоемкости и графиком мощности. Формула выглядела безупречно, каждый элемент на месте, каждое обозначение корректно. Я проверил ее дважды, и только на третий раз, когда Лавка указала, нашел ошибку: один знак в экспоненте, плюс вместо минуса, мелочь, которую легко пропустить, но которая меняла результат вдвое.

[Артефакт рассчитан на вдвое меньшую нагрузку, чем получает от живого тела. С момента вживления он работает в режиме постоянной перегрузки. Более того, если я все правильно понимаю, график мощности после пересчета в какой-то момент перескочит критический рубеж и устремится вверх с постоянным ускорением. Чем дольше этот артефакт будет оставаться в его теле, тем выше шанс потери контроля. И стресс процесс только ускорит.]

Я свернул бумаги и убрал в карман. Пятнадцатилетний мальчик, работая в одиночку, из украденных материалов, без учителя и без теоретической базы, создал артефакт, который профессиональная мастерская разрабатывала бы годы, вживил его себе в грудь, но допустил одну ошибку в одном знаке, и эта ошибка его убивала.

— Его нужно найти, — сказал я. — Немедленно. Лад, ты закончила тренировку мотылька?

[Не до конца, но, думаю, с таким свежим следом его хватит.]

— Хорошо. Ася. Бежим.

Вернувшись в квартиру Федотовых вместе с Семой после того, как мы забрали мотылька из лавки, я протянул к сидящему на моем плече полупрозрачному механическому насекомому оставленный Ильей инструмент, который он должен был постоянно использовать при работе, и скомандовал:

— Ищи!

Мотылек расправил крылья, оторвался от плеча и завис в воздухе. Повернулся, качнулся, сделал круг, потом рванул в окно. Мы выскочили на улицу, едва не потеряв его из виду, и побежали следом.

Мотылек летел быстро, розовый огонек мелькал впереди, то поднимаясь, то опускаясь. Через два квартала он резко свернул влево, в переулок, пролетел его, повернул направо, потом снова налево и остановился у дверей лавки с магическими принадлежностями, витрины которой светились изнутри голубоватым светом. Это был ложный след: мотылек нашел мощный источник маны, не связанный с Ильей.

Я протянул руку, и мотылек сел на ладонь. Крылья дрожали, жемчужина мерцала неровно: он потратил много энергии. Я снова поднес инструмент и повторил:

— Ищи.

Мотылек взлетел снова, на этот раз медленнее, покружил на месте и полетел в другую сторону, к реке. Летел ниже, почти касаясь крыльями мостовой, и я понял, что теперь он идет по следу, оставленному на земле, а не по фону маны в воздухе.

Мы шли за ним десять минут. Мотылек вел уверенно, не метался. Свернул на боковую улицу, потом в проулок между домами. Впереди был тупик: глухая стена, мусорные ящики, запах сырости.

Мотылек опустился на карниз и сложил крылья; жемчужина погасла, заряд кончился на самой последней секунде, словно мотылек выложился целиком, чтобы довести нас до цели.

В тупике, на земле, прислонившись спиной к стене, сидел Илья.

Парню было плохо, и это было видно с первого взгляда. Лицо бледное, с нездоровым желтым оттенком, волосы слиплись от пота, глаза мутные. Рубашка была расстегнута, и на груди, под кожей, я увидел тусклый зеленоватый свет.

Его трясло мелкой частой дрожью, от которой стучали зубы. Лето, вечер теплый, и хорошо, что теплый, потому что в таком состоянии зимой он замерз бы быстро.

— Илья, ты как? — я присел перед ним.

— Простите, — сказал он, видимо, узнав по голосу. Голос был слабый, сиплый. — Простите. Вы приходили. Я вас прогнал. Простите.

Он тихо заплакал, слезы текли по щекам. Он не вытирал их, потому что не было сил поднять руку. Подбородок дрожал, и весь он, еще вчера стоявший за запертой дверью, гордый, злой и уверенный, что все контролирует, теперь сидел на грязном асфальте в тупике переулка и плакал, и ничего, кроме правды, в нем не осталось.

— Мне нужна помощь. Пожалуйста, — пробормотал он.

Я снял пиджак и накрыл его.

— Сема, бери его. В лавку, срочно. Никакие врачи с этим не справятся.

Мы донесли его и уложили Илью прямо на пол в торговом зале: других подходящих поверхностей просто не было. Сема принес подушку, подложил Илье под голову, потом отошел к стене и встал там, готовый помочь в любую секунду, но не мешая.

Илья лежал на спине, дыша часто и неглубоко. Свет под кожей на груди начал пульсировать, и зеленоватое мерцание было теперь отчетливо видно без всякого монокля.

— Я хотел усилить свой потенциал, — говорил он дрожащим голосом, уже не совсем понятно, к кому обращаясь. — Он почти нулевой, понимаете? Я все чувствую, все понимаю, но ничего не могу сделать. Это настоящая пытка — видеть и не иметь возможности коснуться! Я сделал артефакт, он должен был усилить поток, довести хотя бы до второго ранга. Первые дни все работало. Я не знаю, почему все пошло не так.

— Знаю, — сказал я. — Я видел твои записи. Ошибка в формуле. Артефакт перегружен.