И, стоило мне раскрутить четыре фиксирующих винтика на задней крышке и увидеть этот восхитительный в своей сложности, изящности, тонкости и точности механизм, как я просто пропал. Отец «разбудил» меня от работы только во втором часу ночи, выйдя на кухню из спальни и заглянув меня проверить. В тот момент я как раз заканчивал устанавливать обратно последние детали.

Он хотел на меня наругаться за то, что я засиделся настолько до поздна, но, увидев, что я занимался починкой его часов, и в итоге сделал это, наоборот, поразился и поблагодарил. Он еще не знал в ту ночь, что собственными руками только что уничтожил будущее своего сына, как инженера тяжелой промышленности Кузнецкого металлургического комбината.

Боже, сколько мы спорили той весной… сколько всякого я выслушал о работе, которая стала моим призванием на следующие шестьдесят лет… отец, прошедший почти всю Великую Отечественную, младший сержант, артиллерист, военный человек, — он не допускал даже мысли о том, что подчиненный (я, стало быть), может не подчиниться приказу.

В конце концов я, устав спорить, с благословения матери просто сбежал. Кое-как добрался до Питера, чтобы поступить в ПТУ при заводе «Ракета», но опоздал с подачей документов. Без студенческого статуса мне пришлось бы вернуться в Новокузнецк. И тогда отец уже наверняка продавил бы свою позицию.

Однако по счастливой случайности мне удалось стать подмастерьем в «Горремчасе» на Невском, и кое-как дотянуть до следующего года, где, с рекомендацией мастера, меня приняли в «Ракету», закрыв глаза на пропущенный год.

А через несколько дней после того как я прошел последнее собеседование и мои документы официально приняли, стоя за прилавком «Горремчаса», где продолжал работать следующие двадцать лет, я услышал звон колокольчика и, повернув голову к двери, увидел самую красивую девушку в своей жизни. Через год мы с Катей поженились и прожили вместе долгих пятьдесят пять лет.

Вся моя история началась с того, что я, будучи подростком и найдя то, без чего не представлял свою жизнь, сразился с миром взрослых, не желавших признавать эту мечту. Я лучше многих знал, каково это, когда другие решают за тебя, что для тебя будет лучше.

[Милый, я прошу тебя подумать еще раз. Риск слишком велик.]

— Я подумал, Лад.

Было ли это рискованно? Определенно. Был ли мой выбор продиктован собственными воспоминаниями и словами парня, а не здравым смыслом? Возможно, от части. Был ли я уверен в том, что справлюсь? Да.

Потому что должен был справиться. Потому что этому пареньку нужен был кто-то, кто помог бы ему также, как когда-то давным-давно, старший мастер Евгений Леонидович помог парню, зашедшему в его мастерскую ранним утром после ночных скитаний по Питеру, разбитому, отчаявшемуся, не понимающему, что делать дальше.

Потому что мечты должны были сбываться.

Финальный этап требовал другого подхода: стабилизировать контуры значило остановить разрушение, починить значило перестроить систему заново, внутри живого тела, не вынимая артефакт.

Каждый контур нужно было не просто запечатать, а пересчитать: изменить нагрузку с ошибочной на правильную, перенаправить потоки маны так, чтобы они распределялись равномерно, и заново сбалансировать энергоемкость пластины. Десять каналов, десять перенастроек, и каждая на живом человеке, внутри грудной клетки, сквозь мягкие ткани, без права на ошибку.

Я взял контурный щуп с раздвоенным наконечником и подвел к первому каналу. Кварцевые острия сжали контур через кожу, и я почувствовал ток маны: ровный после стабилизации, но работающий на минимуме, на грани угасания.

Нужно было поднять нагрузку до расчетной, при этом не превысив порог, за которым начиналась перегрузка. Зазор между «достаточно» и «слишком много» был узким, и определить его можно было только на ощупь.

Мана пошла, я почувствовал, как контур уплотняется, наполняясь энергией. Щуп вибрировал в пальцах, и вибрация была мерой: слабая означала «мало», сильная «много», а между ними был промежуток в доли секунды, когда нужно было остановиться. Я остановился, зажим зафиксировал, и первый контур заработал на правильной нагрузке.

[Хорошо. Второй канал, правее, смещен на два миллиметра вглубь.]

Второй оказался сложнее: он шел глубже, и манощуп доставал до него на пределе длины. Я подвел отжигатель с самым тонким жалом, игольчатым, и начал перенаправлять поток. На мгновение мне показалось, что я не дотянусь. Но я не убрал руку, и через секунду мана успокоилась.

— Ася, как ты? — спросил я, не отрывая взгляда от монокля.

— Держу, — ответила она сквозь зубы. — Давай быстрее.

Третий канал, четвертый, пятый, и каждый требовал полной перенастройки: пересчет нагрузки, перенаправление, фиксация. Пот уже не просто катился по лбу, он лился с меня рекой. Пальцы дрожали от напряжения, но дрожь нужно было контролировать, потому что каждое движение измерялось долями миллиметра.

На шестом канале произошел второй критический момент: при перенаправлении потока два соседних контура замкнулись, и мана рванулась в петлю. Расшивочная игла, третий калибр, вошла между ними; я разъединил замыкание за три секунды, и эти три секунды стоили мне года жизни. Ася побледнела, пальцы на груди Ильи дрогнули, но замедление удержалось.

Седьмой, восьмой, девятый, и Лавка, видя, что я уже не справляюсь с расчетами, полностью переключившись на сам процесс, направляла каждый: подсказывала глубину, угол, момент фиксации. На девятом канале случился третий критический момент: отжигатель соскользнул на полмиллиметра, и кварцевое жало коснулось стенки канала, которую трогать было нельзя.

Мана вспыхнула, контур начал раскаляться, и я почувствовал, как Илья дернулся. Расшивочная игла вошла в зазор, зафиксировала, стабилизирующий зажим лег сверху, и через пять секунд, показавшихся минутой, контур успокоился. Пальцы дрожали сильнее, и я заставил себя остановиться на три вдоха, прежде чем продолжить.

Последний канал, десятый, центральный, самый важный: от него зависела балансировка всей системы. Я поставил контурный щуп, подвел отжигатель и начал перенаправлять поток медленно, по капле, по доле, по миллиметру.

Мана шла, контур наполнялся, и я чувствовал пальцами, как система выравнивается, как все десять каналов, перенастроенных один за другим, начинают работать вместе. Вибрация щупа постепенно затихает, мана ложится ровно и артефакт переходит в рабочий режим.

Когда все закончилось, я разжал бровь, выпуская монокль и отложил инструменты; позволил рукам дрожать, потому что больше не нужно было их контролировать. Ася убрала ладони с груди Ильи и откинулась назад, закрыв глаза; лицо ее было серым от усталости. Сема стоял у стены и молчал.

Илья лежал на полу, и дыхание его было глубоким, спокойным. Зеленоватый свет под кожей на груди больше не пульсировал: он светился ровно, мягко, и через монокль я увидел бы сеть каналов, работающих в штатном режиме, без перегрузок и утечек. Постепенно дрожь его тела окончательно улеглась, и через несколько минут он уже явно спал, провалившись в глубокий, исцеляющий сон от полного истощения.

Прошло чуть больше двух часов, но по ощущениям я постарел лет на десять. Сема подошел, аккуратно поднял Илью и отнес наверх, в свою комнату. Когда он вернулся, я попросил:

— Сем, сходи за Леонидом Сергеевичем. Скажи, что Илья у нас, что все хорошо.

Сема кивнул и ушел. Вернулись они через минут сорок. Леонид Сергеевич вбежал в лавку, запыхавшийся и бледный. Я, более-менее пришедший в себя, встретил его в торговом зале.

— Мальчик жив, спит наверху, — сказал я сразу, потому что именно это он хотел услышать. — И с ним теперь все будет хорошо.

Мужчина закрыл глаза и простоял так несколько секунд, прижав ладонь к груди, потом открыл и кивнул. Я отвел его наверх, в комнату, где лежал Илья. Леонид Сергеевич стоял у кровати и смотрел на спящего племянника, и выражение его лица было таким, что я отвернулся и вышел в коридор, давая ему побыть одному.