— Сорок часов, — повторил я. — Почти двое суток.

[Да. Я предупреждаю заранее, чтобы вы подготовились.]

— Тогда готовимся.

Следующий час мы потратили на обустройство. Сема перетащил с кухни запас продуктов в торговый зал: крупу, масло, хлеб, остатки мяса. Притащил плитку из подсобки и поставил у стены.

Ася спустила подушки, одеяла и разложила два спальника на полу за прилавком. Раскладушку поставили между стеллажом и витриной.

Я собрал с верхнего этажа то, что могло понадобиться: бритву, смену одежды, тетрадь с расшифровкой, пару книг, которые начал читать. Лиза наблюдала за суетой из рамы с любопытством.

— Мы готовы, — сообщил я.

[Начинаю. Спокойной ночи, милый.]

— Спокойной ночи, Лад.

Я почувствовал знакомый мягкий щелчок внутри, будто кто-то осторожно закрыл дверь. Лавка уснула. Теплое гудение стен стихло, и лавка стала просто зданием: деревянным, крепким, но молчаливым.

Вечер. Магические фонари за окном разгорались один за другим вдоль набережной. Сема приготовил ужин на плитке. Мы ели, сидя на спальниках и раскладушке, и лавка вокруг нас была тихой, без привычного живого присутствия.

Ася сидела, обхватив колени руками, и смотрела в окно. Сема лежал на спальнике, закинув руки за голову. Я привалился спиной к прилавку и допивал чай.

— Семья Белозеровых, — сказал Сема, глядя в потолок. — Отец пьет. Мать изменила. Дети не разговаривают друг с другом. Дед пытается все починить с того света. Странная семья.

— Ну по сравнению с твоей — конечно, — усмехнулась Ася.

Сема повернул голову. Помолчал. Потом ответил:

— У меня правда обычная семья. Отец, мать, трактир. Отец молчаливый, работает с пяти утра до десяти вечера, за стойкой и на кухне. Мать ведет зал и бухгалтерию. Ругаются раз в месяц, мирятся в тот же день. По воскресеньям отец варит щи, мать садится читать, и до вечера в трактире тихо.

Он задумался и снова продолжил:

— Они хотели, чтобы я продолжил их дело. Когда я уехал за Асей, отец ничего не сказал, но мать плакала. После этих троих я даже не знаю…

Ася отвернулась к окну.

— А у вас, Петр Алексеевич? — спросил Сема, глядя на меня.

Я подумал. Правду, настоящую правду, я рассказать не мог. Но никто не говорил, что я не могу не договорить часть правды.

— Мои родители умерли, — сказал я. — Отец работал руками, мать вела домашнее хозяйство. Хорошие люди, оба. Я рано начал жить один и не так часто навещал, как стоило бы, о чем жалею. Но в целом мы были дружны.

Больше я не добавил. Сема кивнул, не расспрашивая.

— Ася? — спросил он.

— Что Ася?

— Расскажи.

Она молчала. Я видел, как ее пальцы сжали ткань на коленях.

— Я сирота, — сказала она. — Родителей не знаю. Не знаю даже, живы ли. Меня растил ковен, колдовской.

Она замолчала. Потом продолжила, быстрее и сбивчивее:

— Ковен был… нехороший. Не злой, не черный, просто жёсткий. А когда мне исполнилось шестнадцать, я ушла. Ночью, через окно, с одной сумкой и тридцатью рублями, в поисках Лавки.

Она замолчала. Я чувствовал, что за этими словами стояло намного больше, но граница была обозначена, и я не собирался ее пересекать.

— Понятно, — сказал я.

Ася посмотрела на меня. Быстро, проверяя, не будет ли вопросов. Вопросов не было.

— Ладно, — сказала она и легла, натянув одеяло до подбородка. — Спокойной ночи.

— Спокойной, — сказал Сема.

— Спокойной ночи, — сказал я.

Фонари за окном мерцали. Лавка молчала, и в этой тишине, без привычного теплого гудения, было непривычно пусто.

Лавка проснулась через день около полудня.

Я сидел за прилавком, разбирая записную книжку Виктора, когда знакомое ощущение вернулось: мягкое прикосновение к затылку, теплое и ровное. Стены загудели, едва слышно.

[Доброе утро, милый.]

— Добрый день, — поправил я, улыбнувшись. — Как ты?

[Хорошо. Поднимайтесь. Хочу скорее вам все показать.]

Мы поднялись втроем. Коридор второго этажа изменился: теперь он загибался, образуя букву Г. Короткая часть начиналась от лестницы: справа подсобка, слева кухня, дальше поворот направо. Длинная часть уходила вглубь: три двери спален, новая запертая дверь, дверь сада, а в самом конце коридора стояла двустворчатая дверь темного дерева с бронзовыми ручками.

Я дошел до нее и открыл.

Библиотека была немного меньше торгового зала, что по сравнению с кухней и спальнями было очень внушительно. Стеллажи шли вдоль трех стен от пола до потолка, плюс несколько шкафов стояло посреди комнаты.

Книги заполняли полки примерно на две трети: кожаные переплеты, корешки с золотыми буквами, стопки потоньше и потолще. Пахло бумагой, кожей и чем-то сухим, древесным. В углу стоял небольшой столик с двумя креслами, обитыми темной тканью. На столике лампа, уже горящая.

Я подошел к ближайшей полке и провел пальцем по корешкам. «Основы маны: теория потоков», «Практическая артефакторика, том второй», «Структурный анализ защитных контуров», «Каталог стандартных заклятий Третьей гильдии», «Травник Полевого», «Минералогия маны».

Дальше шли тома потоньше, без названий на корешках, видимо, рукописные.

— Лада, — сказал я. — Спасибо тебе.

[Моя библиотека на самом деле куда больше, но этот размер пока максимум. По мере роста я смогу вернуть остальное.]

— На первое время этого более чем достаточно.

Ася уже стояла у противоположной стены и водила пальцем по полке, читая названия. Сема заглянул, кивнул и ушел обратно на кухню: книги были не по его части.

Я сел в кресло и снял с полки первый том, до которого смог дотянуться: «Теория преобразования маны: от потока к форме». Открыл, пролистал. Текст был плотным, с формулами и диаграммами, написанный мелким аккуратным почерком, который я не узнал. Первая страница: «Апостофин С. М., лекции, прочитанные в Имперской Академии, 1312–1315 гг.».

— Лада.

[Да?]

— Здесь лекции Апостофина.

[Конечно. Это же его библиотека. Он собирал ее всю жизнь. Я не могу точно контролировать, какие книги попадут в библиотеку, но я постаралась, чтобы как можно больше из них относились к интересующей тебя теме.]

Я закрыл книгу, положил на стол и посмотрел на полки. Около шестисот томов… Немалая часть из них, вероятно, принадлежала человеку, который создал эту лавку и дал ей жизнь. Рукописные лекции, учебники, справочники, рабочие заметки. Целая жизнь, спрессованная в бумагу и кожу.

Следующие два месяца моей жизни будут расписаны. Я не помнил, когда в последний раз чувствовал такое нетерпение перед стопкой книг. В прошлой жизни техническая литература была частью работы: справочники по механизмам, каталоги деталей, инструкции.

Здесь было другое. Здесь была целая наука, выстроенная людьми, которые умели делать невозможное, и я только начинал понимать, насколько она глубока.

Дни потекли.

Утром Сема готовил завтрак, потом мыл зал и уходил в сад. Огород в дальнем углу, начавшийся с двух грядок, через неделю превратился в полноценный участок: огурцы, помидоры, кабачки, лук, морковь. Сад делал с растениями что-то невероятное: первые ростки показались на второй день, а к концу первой недели помидоры уже наливались красным. Сема ходил с выражением удальца, который нашел золотую жилу, а главное — ему наконец-то было чем заняться.