Я обречённо вздохнул и пнул комок снега, оказавшегося у меня на пути.

Ладно, разберёмся.

В данный момент, пока меня снова под что-нибудь не подписали, нужно запустить работу отдела пропаганды. Лаэнвель пообещал, что завтра утром отобранные им люди прибудут в Цитадель, так что у меня будет время познакомиться с ними и обсудить задачи до прибытия Глухура. Техническая часть была уже давно готова, запас бумаги имелся, подаренные Арвель маго-копировальные станки ожидали своего часа, дело было только за персоналом. Насколько хорошо они поймут, что от них требуется? Достаточно ли изобретательными окажутся? Пока не начнём, не узнаем.

Погрузившись во все эти мысли, прокручивая в голове ещё ворох других полусформировавшихся идей, и чуть ли не на автопилоте перебрасываясь дежурными фразами с горожанами, я внезапно обнаружил себя не в ремесленном квартале, куда изначально направлялся, а перед входом во дворик особняка, в котором жил до переезда в Цитадель.

С того дня, в общем-то, прошло не так уж много времени, но меня всё равно захлестнула щемящая ностальгия по его домашнему уюту. Особенно сейчас, когда двор был заметён снегом, а из закрытых ставнями окон не лился манящий тёплый свет, приглащающий к натопленному камину. Эсми и Латика время от времени приезжали сюда, чтобы прибраться, но особняк больше не дышал жизнью и впал в тоскливую зимнюю спячку.

Цитадель, конечно, была велика и могуча, и я отгрохал там неплохие аппартаменты, но уюта им пока недоставало. Может мне и правда встроить дом в дом?..

Вспомнив одну свою дурацкую идею, я оглядел особняк с садом, и понял, что определённо хочу её воплотить. Выйдя из сада на мостовую, я активировал магию земли и создал вокруг участка огромный каменный короб, уходящий на несколько метров вглубь земли, чтобы не повредить корни садовых деревьев. Лаэнвель, возможно, будет в шоке, когда ему доложат о пропаже особняка, но что поделать. Все неудобства я ему компенсирую.

Коснувшись рукой стенки каменного ящика, я отправил его в инвентарь, оставляя на месте короба зияющий котлован. Вот такой переезд мне был больше по душе. Сделаю на жилом этаже Цитадели огромный балкон с видом на город и поставлю особняк там. Потому что я могу, в конце концов.

В стороне что-то звонко громыхнуло и, оглянувшись, я увидел как на обледеневшей проплешине мостовой лежит широкая лопата, а рядом стоит с обалдевшим видом слуга из соседнего особняка, судя по всему, только что расчищавший этой самой лопатой снег перед домом. Виновато улыбнувшись, я успокаивающе помахал ему рукой и поспешно выровнял поверхность земли, чтоб кто-нибудь не навернулся в эту ямищу. После чего, не без труда приняв невозмутимый вид, зашагал дальше, оставляя соседского слугу в гордом одиночестве.

Ремесленный квартал, городская лечебница и Лион. Быть может, заглянуть к строящемуся храму и провести небольшую службу на площади у статуи Аллегри. Впереди была ещё целая пригоршня разных дел и затягивать с ними не стоило, чтобы вернуться в Цитадель до заката.

Легри сказала, что гонец прибудет к закату, а значит он должен быть уже где-то на подходе. Принцессы наконец-то смогут выдохнуть с облегчением.

…Если, конечно, за остаток пути его никто не сожрёт. Неловко выйдет.

Слухи и сплетни — это оружие. А слухи и сплетни, закреплённые печатным словом — оружие массового поражения. Человеческая молва подобна ветру. Передаваясь из уст в уста, она искажается, забывается и, в итоге, бесследно тает в кружке с элем. Но слова, облечённые в бумажно-чернильную плоть и размноженные в большом количестве, обретают в глазах обывателей монументальность непререкаемой истины, в которую можно торжествующе ткнуть пальцем.

Это, можно сказать, магия типографского станка. Почти безграничная и невероятно разрушительная. Алхимия от мира информации, только вместо свинца и золота тут оперировали правдой и ложью. Человеческое сознание, по сути, весьма неприхотливо и нетребовательно. Если на что-то потратили дорогую бумагу и чернила, потрудились вывести на ней нечто красивыми буквами, да ещё решили поделиться этим с остальными под соусом «шокирующей тайны», значит это что-то очень важное и почти наверняка правдивое.

Ощутимое большинство не идёт дальше этого нехитрого умозаключения и не подвергает прочитанное сомнению, даже если до бумаги это была просто сплетня базарных тёток, подслушанная похмельным грузчиком.

Понимали ли это эльфийские газетчики, у которых я позаимствовал магические типографские станки? Скорее всего да, но будучи структурой придворной, государственной и сплошь официальной, их влияние на народные массы лишь немногим отличалось от тирад королевского глашатая.

Я же собирался пойти дальше. Я собирался познакомить этот девственно чистый и наивный мир с мерзким венцом социальной отрыжки — грязной пропагандой, манипулятивной рекламой и чёрным пиаром. С той самой прелестной информационной помойкой, где высосанные из пальца астрологические прогнозы соседствуют с политическими спекуляциями, а советы по выведению бородавок плавно и ненавязчиво перетекают в сортирные анекдоты про фиарнийского Императора.

Дело было за малым — донести своё видение до тех, кому придётся его воплощать. Потянув за ручку, я открыл дверь и вошёл в кабинет.

Как и мастерские, будущая «кузница правды» располагалась на первом этаже Цитадели, но достаточно далеко от шума цехов, чтобы он не мешал творческой братии сочинять тексты о светлом и безоблачном будущем детей Аллегри или о загнивающем беспросветном упадке вражеской Империи. Поначалу я думал разместить редакцию совсем обособленно, где-нибудь этажом повыше, но там ещё ничего толком не было готово, да и подобная площадь типографии пока что не требовалась.

Может даже и не потребуется, если затея провалится.

Переступив порог, я не без наслаждения вдохнул густой запах, пробудивший подзабывшиеся воспоминания из прошлой жизни. Среди насыщенного фона от свежеоструганного и лакированного дерева в воздухе витал плотный, напоминавший о только отпечатанных книгах и библиотечной пыли, букет из ароматов свежей бумаги, кисловатых чернил, мела на пергаментной коже и писчих палочек. Хотя это было закуплено ещё несколько недель назад, кабинет с тех пор практически всё время стоял закрытым и запах не успел выветриться, основательно пропитав каждый уголок помещения.

Вдоль дальней стены, словно таинственные алтари, выстроились массивные столы с главным сокровищем комнаты — маго-копировальными станками. Они не имели ничего общего с громоздкими механическими прессами или промышленными принтерами из моего родного мира, а походили скорее на изощрённые сканеры из-за гладких пластин зачарованного стекла, оправленных в резной мифрил, под которыми мерцали спящие контуры вельд-кристаллов, и рамки с магическим конструктом над ними, в центре которого размещался записывающий кристалл.

Рядом со станками высились аккуратные стопки бумаги и пергамента. Пока что они были девственно чисты, но я рассчитывал, что уже скоро все эти листы станут вестниками светлого тельварского будущего, карикатурами на имперских генералов и деморализующими листовками.

Остальную часть зала занимали пока ещё пустующие стеллажи и шкафы для архивов, и рабочие места будущих работников. Широкие деревянные столы были сдвинуты так, чтобы образовать единое рабочее пространство для удобства обсуждений, мозговых штурмов и швыряния в голову несогласных оппонентов пузатых чернильниц, что выстроились на столах стройными рядами в компании со связками остро заточенных перьев, писчих палочек, чертёжными линейками и деревянными планшетами для карикатурных и прочих работ.

Пока что всё здесь выглядело опрятным и возвышенным, почти стерильным. Никаких смятых в комки черновиков на полу, никаких перевёрнутых кружек с остывшим чаем, никаких пятен туши на столешницах и приколотых к стенам сумасшедших заметок. Кабинет замер в торжественном ожидании, ещё не зная, что совсем скоро эта благостная тишина разорвётся от криков о горящих дедлайнах, споров из-за кликбейтных заголовков и нервного смеха людей, осознавших, какую дичь они только что пустили в тираж.