Куавитра ку'Зауат не просто захватил власть — он вырезал Совет точным ударом, подготовленным, вероятно, с особой тщательностью задолго до этой ночи. Бинзир стоял над телом своего илхарна — учителя своего учителя, камня, на котором держалась военная мощь города — и чувствовал, как что-то внутри него медленно, необратимо перестраивается. Горе? Нет, не горе. Горе — это для тех, кто может позволить себе роскошь потери времени и чувств. Это было другое. Холодное, ясное, точное. Понимание. Город умер. Тот город, в котором он родился и вырос, в котором учился, сражался, любил и ненавидел — этот город умер сегодня ночью. То, что придёт ему на смену — город Куавитры, город коалиции — будет носить то же имя и стоять на том же месте, но останется уже другим городом. И ему, Бинзиру ку'Фреервс, третьему наследнику дома, мастеру иллюзий, в этом городе места нет. Он развернулся и пошёл прочь.

Бинзир задержался у выхода ровно на одно мгновение. Не из почтения — почтение здесь уже никому не потребуется. Просто он захотел запомнить эту картину покрепче: мёртвый учитель, сломанные кресла, погасший огонь в глазах Яролила. Потом, если он все же выживет, память станет хорошим подспорьем к правильному настрою и мести. Иллюзионисту без воспоминаний сложно делать правдоподобные иллюзии, а плохие иллюзии больше похожи на затупленный нож…

У выхода из зала Совета в одном из коридоров он наткнулся на раненого. Старый маг — не магистр, мастер, из числа ассистентов — сидел, привалившись к стене, зажимая рану на боку. Кровь — тёмная, почти чёрная — сочилась между пальцев. Он был в сознании и смотрел на Бинзира — вернее, туда, где стоял невидимый Бинзир — с выражением человека, которому уже всё равно.

— Я знаю, что ты здесь, — прохрипел старик. — Иллюзии плохо лгут тем, кто уже уходит за грань.

Бинзир снял невидимость. Не всю, а только первый слой, ровно столько, чтобы старик мог видеть его лицо.

— Кто?

— Куавитра. Зауат. Деваэрн. Ку'Маэрретт. Ку'Фаэнор… Пятеро. Они пришли готовыми. Мы — нет.

— Тазаонар?

— Ушёл. Или его увели так чисто, чтобы я это различил. Но я думаю — ушёл.

Бинзир выдохнул. Тазаонар жив. Хотя бы это.

— А Высший?

Старик посмотрел на него долгим оценивающим взглядом, как смотрят на ребёнка, задавшего вопрос, ответ на который будет непонятен для детских ушей.

— Тёмная яма молчит уже давно. А если она молчит, значит, либо он слишком далеко, либо спасать нас уже некому. Никто не видел Высшего с… — он нахмурился, вспоминая, — с прошлого Совета. Пять кругов назад. Может больше. Пять кругов. Годы.

Высший — существо, чья мощь могла бы раздавить коалицию одним усилием воли — молчал годами. Почему? Старик не ответил. Он уже не мог — глаза закрылись, рука, зажимающая рану, ослабла, и тёмная кровь потекла свободно, впитываясь в камень. Бинзир опустился рядом с ним на колени. Иллюзионист, а не целитель, его руки умели создавать миражи, а не сшивать поврежденные ткани. Но он знал базовые стабилизирующие чары, те, что входили в обязательную подготовку каждого фаэрн. Он сплёл их — тонкие, едва заметные, как паутинка над раной. Но было слишком поздно. Кровь пропитала одежду, камень, всё. Старик умирал так, как умирают старые маги — тихо, без суеты, отпуская последние нити эфира, которые держали его в этом мире. Бинзир постоял над ним пару мгновений. Потом восстановил невидимость и двинулся дальше — к выходам, к улицам, к тем немногим местам в городе, где иллюзионист мог спрятаться и ждать. Ждать — чего? Он не знал.

Но где-то далеко, в переходах Нижнего Подземья, шёл черноволосый чародей, который имел неприятную привычку появляться там, где его не ждали, и делать то, что считалось невозможным.

Бинзир не знал этого. Но почему-то, пробираясь через горящие коридоры, минуя патрули и трупы, укрывшись тройным слоем иллюзий, как бронёй, он поймал себя на мысли, которая была абсурдна в своей простоте и непоколебима в своей правоте: Ренор вернётся.

Глава 13. Горящий город

Хронология: день 7 похода. Возвращение в горящий че'иль Тагник'зур'с.

Че'иль служил домом тёмным эльфам так долго, что и сами они давно уже привыкли путать древность с незыблемостью. А между тем древность, если присмотреться, вовсе не гарантирует ни одному колоссу несокрушимости. Она лишь приучает смотреть на постепенно копящиеся трещины в ногах как на естественную часть узора.

Путаная вереница пещер, бесконечно разрастающийся лабиринт переходов, подземные моря, пустыни, ледники и грибные леса — всё это могло бы вместить мириады разумных существ и даже, пожалуй, примирить их при достатке места и времени, но достаток, как известно, редко смягчает разумных, а время лишь совершенствует их в искусстве желать чужого. Потому-то че'иль Тагник'зур'с, при всей своей ослепительной для подземного глаза красоте, никогда не был мирным домом: это был город, веками учившийся жить на пороге собственных войн.

Теперь же он горел неправильно. Не так, как горят крепости, взятые штурмом извне, когда огонь служит знаком поражения, и не так, как догорают склады после удачного налёта, когда пламя лишь ставит жирную точку в уже свершившемся разгроме. Нет — че'иль пожирал сам себя изнутри, и фиолетовые языки магического огня, взбегавшие по башням Обители, казались не столько знаком победы коалиции, сколько симптомом болезни, давно жившей в самом теле города и вот теперь, наконец, вырвавшейся наружу.

— Всё настолько плохо, абби’Кель?

Теневой ящер, достаточно разумный для того, чтобы двигаться без понуканий, шёл вдоль арьергарда небольшого армейского отряда. Вторым порталом он перенес примерно четверть армейских сил, чтобы создать иллюзию возвращения всего войска.

Кельрак держался при нём тенью, следуя, как за приманкой. Серых Чертей он уже направил к северному выходу тайных ходов Тазаонара, а сам вместе с Синаэ проверял, достаточно ли убедительно выглядит их ложное возвращение. Сплошной металлический поток мертвецов и саргтлин молчал. До каждого донесли печальные вести, и каждый хотел туда, где оставались друзья, должники, любовники, родня, враги — всё то, что у илитиири обычно складывалось в одно слово «че’иль». Городской отряд шёл отдельно, ведомый вперёд особым маршрутом, чтобы коалиция увидела именно его и решила: полукровка пришёл, как от него и ожидали.

— Хуже, Абби'Синаэ. Намного хуже.

— Тогда зачем мы идём назад? Почему не исчезнуть насовсем, пока это можно сделать?

— Потому что уходят только тогда, когда всё кончилось. А здесь ещё ничего не кончилось. И, кроме того, исчезать без прощания — признак дурных манер, больше похожий на трусость. Но в сам че'иль всем отрядом не пойдем.

При городском отряде Кельрак оставил двух дублей: один отвлекал на себя внимание саргтлин и нежити, второй же страховал арьергард и поддерживал видимость, будто сам чародей по-прежнему рядом во всей своей мощи. Серых Чертей он заранее увёл с маршрута — к складам, откуда можно было нырнуть в город не через привычные переходы, а через подбрюшье кварталов. Сам же, пристально посмотрев в глаза опешившей подруге, быстро вскочил к ней в седло и в следующее мгновение исчез вместе с ней и частью седла. Ящер не пострадал, хотя, судя по возмущённому рывку, имел по этому поводу свое собственное негативное мнение.

Каждый в маленькой армии понимал, что битву за че'иль они уже проиграли. Но каждому этот странный черноволосый фаэрн дал возможность отомстить или спасти то, что еще можно было бы спасти. Он сказал просто: пусть город больше им и не принадлежит — Дракону он тоже не достанется так просто. Выделенный отряд приближался к предместьям, слыша пока лишь отголоски боёв. Эхо войны. И этого эха хватало, чтобы все воины-саргтлин держали оружие наготове.

На подходе к предместьям что-то изменилось в воздухе, в самом эфире. Кельрак ощутил это первым — как люди ощущают перемену давления перед грозой. Только вот гроз в Подземье не бывает. То, что осталось от мифальной сети города после гибели сердца, было рваным полотном, а не привычным ровным и плотным полем. Не живым уже в прежнем смысле, но и не мёртвым, а судорожным, больным, как сбоящее сердце. Импульсы периодически разрывали напряженные каналы: толчок, толчок, пауза, сбой, снова толчок. Разорванные силовые пути были не в силах сдерживать сложный и пагумный фон окружающего фаэрзресс.