Чародей оттолкнулся, перелетел через головы сражающихся и завис в воздухе прямо перед стеной, на расстоянии вытянутой руки от ближайшей бойницы. Из неё немедленно высунулся арбалет — Кельрак, не глядя, отклонил болт телекинезом, и тот ушёл в стену, расколов камень. Он раскрыл источник. Грубая магия хлынула наружу — не направленная, не оформленная, просто чистая сила, давящая на ткань реальности, как кулак на мокрую бумагу. Рунные якоря взвыли — Кельрак слышал их, не ушами, а чем-то более глубоким, тем самым чувством, которым он воспринимал магию. Якоря были настроены на противодействие арканной магии — рунам, плетениям, стихийным потокам. Они прекрасно сдерживали огонь, лёд, молнии и даже некромантию. Но грубая магия не была ничем из перечисленного. Она была самой более тяжелой чем даже эфир, словно вывернутой наизнанку, и рунные якоря ничего не могли с этим поделать, быстро разрушаясь от воздействия. И тогда ответил фаэрзресс.

Зеленоватые нити в стенах тоннеля — те самые, которые Кельрак видел при разведке — вспыхнули разом, как фитили пороховых дорожек. Грубая магия, прокатившаяся по горлышку волной давления, не подавила межпланарное излучение, а всколыхнула его, как ветер будоражит угли. На долю мгновения — меньше вздоха, меньше удара сердца — Кельрак ощутил, что магия, которую он выплеснул, вернулась к нему не одна. Что-то откликнулось. Не эхо, не отражение, а отклик, словно он крикнул в пустую пещеру, а в ответ услышал эхо, произносящий совсем другие слова. Чужая частота вплелась в его конструкт, и грубая магия на мгновение стала чем-то большим, чем он планировал — мощнее, глубже, с привкусом чего-то минерального и бесконечно древнего. Книга в кармане раскалилась, как уголёк, и тут же остыла. Кельрак стиснул зубы и потянул контроль на себя, выдирая свою магию из чужого резонанса. Получилось — но с усилием, точно вытаскивал руку из вязкой глины. Фаэрзресс отступил нехотя, зеленоватые нити погасли одна за другой, и грубая магия снова стала только его собственной. И этого хватило.

Первый якорь лопнул с сухим щелчком, как перетянутая струна. За ним — второй. Третий. Стена содрогнулась по всей длине, и из трещин повалил горячий пар от плавящегося камня. Кельрак сжал кулак, вкладывая в жест всю свою волю, сделал волевой толчок, и стена… Не рухнула. Она развалилась — медленно, почти величественно, как разваливается ледяная плотина под весенним солнцем, чего он, впрочем, никогда не видел. Блоки сплавленного камня разъехались, осели, обрушились внутрь, погребая под собой защитников, и горлышко разинулось, как рот кричащего в агонии. А за стеной уже ждали бехиры. Две твари — каждая длиной в пятнадцать локтей, синяя чешуя искрит электрическими разрядами, двенадцать ног вцепились в камень, пасти распахнуты. Первый бехир выстрелил молнией почти в упор. Кельрак перехватил разряд — не отразил, не поглотил, а именно перехватил, вплетя чужую энергию в собственный поток грубой магии. Молния, смешавшись с его силой, превратилась в нечто неописуемое — шар сжатого хаоса, который чародей швырнул обратно. Бехир принял удар грудью и просто прекратил существовать — не взорвался, не сгорел, а распался, как будто что-то внутри него забыло, как быть единым целым. Фрагменты чешуи, мышц, костей, органов — всё разлетелось в разные стороны, уже не связанное ничем. Второй бехир, увидев судьбу первого, развернулся и попытался бежать.

Кельрак позволил ему сделать всего три шага, а потом обрушил на него потолок тоннеля — точечно, аккуратно, ровно столько породы, чтобы придавить, но не завалить проход. Тварь захрипела, дёрнулась и затихла. Горлышко было взято.

Потери подсчитали быстро — Дилаэль не терпел неопределённости, особенно после боя. Сорок семь драугров уничтожены без возможности восстановления. Триста девяносто два повреждены, но пригодны к починке. Некроманты из числа фаэрн уже работали, перешивая маяки, вправляя кости, латая дыры в плоти. Живые потеряли двоих — оба из третьей волны, оба погибли при обрушении стены, не успев отскочить от падающих блоков. Дилаэль произнёс их имена вслух, коротко и без эмоций, и больше к этому не возвращался. Потери были в пределах расчётного — мерзкое выражение, но война любит именно такие формулировки.

Кельрак сидел на обломке стены, прижав ладони к вискам. Головная боль была сильнее, чем после фоморов: тоньше, злее, с металлическим привкусом на языке. Он перестарался с первым бехиром. Распад материи — не обычное заклинание-аркан, а сложное комплексное воздействие мыслеобразов грубой магии и арканных плетений, которое осуществляло прямое вмешательство в структуру живого существа и требовало чудовищной точности. Одна ошибка — и вместо бехира распался бы участок тоннеля. Или он сам. Контроль, контроль, вечный контроль — цена дара, о которой не писали в учебниках, потому что учебников по грубой магии в Обители не водилось.

Пальцы дрожали — мелко, едва заметно, но он ощущал и видел эту дрожь. Кончики онемели, как после долгого мороза, хотя в тоннеле было жарко от остывающей лавы и дыма. Грубая магия забирала не ману, не энергию в обычном арканном смысле — она забирала связь между магом и реальностью. После каждого серьёзного выброса мир становился чуть тоньше, чуть прозрачнее, как бумага, которую держат перед огнём. И нужно было время, чтобы бумага снова стала твердой, как стена. Часы, иногда — дни. Однажды, после особенно мощного ритуала, потребовалась целая неделя, и всё это время Кельрак жил в ощущении, что может случайно проткнуть пальцем собственную кровать. Но боль была не главным неприятным последствием. Главным было то, что случилось за мгновение до разрушения стены — резонанс, чужой отклик, вплетение фаэрзресс в его магию. Кельрак прекрасно знал теорию: межпланарное излучение — побочный продукт, помеха, шум. Так учили, так повторяли, так писал даже Тазаонар в своих ранних трактатах. Фаэрзресс не реагирует на магию — она просто есть, как радиация, как фоновое тепло, как запах подземных вод. Она не откликается. Только вот она откликнулась.

Кельрак достал книгу из кармана. Обложка была горячей — не раскалённой, но ощутимо тёплой, точно кто-то долго держал её в руках. Он открыл на случайной странице: знакомые руны, которые он до сих пор расшифровал лишь на треть. Ни одна из них не светилась, не пульсировала, не выдавала себя. Просто тёплая книга. Просто тёплая, будто бы живая. Он спрятал её обратно и решил, что обязательно подумает об этом позже. Когда не будет болеть голова.

Синаэ принесла ему чашку грибного взвара — видимо, прихватила запас у Полкотела перед выходом. Чародей принял молча, благодарно кивнув. Взвар был горячим, горьковатым и странным образом помогал — не от боли, а от ощущения, что мир вокруг стал чуть менее реальным, чем должен быть. Резкий вкус давал ощущение жизни. Так всегда бывало после мощного выброса: грубая магия уносила с собой часть восприятия, и некоторое время после боя Кельраку казалось, что стены, камни и живые вокруг — лишь иллюзия, готовая рассыпаться от неосторожного прикосновения.

— Двое, — выдохнула Синаэ, присев рядом.

— Слышал.

— Один совсем мальчишка.

Кельрак опустил чашку и посмотрел на неё. В ультрамариновых глазах Синаэ не было сожаления — илитиири не считали смерть воина трагедией, но было что-то, что он привычно оценил, как холодную ярость. Она злилась не на него, не на Дилаэля, не на войну. Она злилась на мир, который устроен так, что молодые и талантливые умирают нереализованными, а старые считают потери. Трагедия творца, непонятная обычно окружающим.

— Война.

— Да. Но это не повод к ней привыкать.

Она протянула руку и коснулась его виска — легко, кончиками пальцев, как если бы проверяла, не жар ли у него. Прикосновение было прохладным и неожиданно приятным. Кельрак подавил желание прижаться сильнее.

— Ты перешёл грань.

Она видела. Она всегда видела в окружающих все те мелочи, которые он сам привычно не замечал.

— Не сегодня.

— Тот бехир. Ты развалил его изнутри.