— Нет, абби’Кель. Фоморы всего лишь удобный повод проявить свою злость.

Он покосился на неё. Синаэ смотрела вперёд, и на её лице было то особенное выражение спокойной сосредоточенности, которое появлялось лишь тогда, когда её дар подбирался к поверхности. Фаерз'ун'арр — дословно «видящая то, что будет», хотя сама Синаэ утверждала, что видит она не будущее, а возможности, которые ещё не договорились между собой, какой из них стать настоящим.

— Город?

— Да. О нём я и говорю.

— Видение?

— То же, что и раньше. Дым. Крики. Своды, что падают сверху. Ничего нового — а это хуже всего, Кель. Отец знал всё с самого начала.

— Потому Тазаонар и отпустил тебя со мной.

Синаэ промолчала, что было красноречивее любого ответа. Тазаонар ку'Хельвиарн — один из девяти архимагов, способный в одиночку переставить горный хребет — отправил единственную дочь в военный поход с полукровкой-чародеем. Не потому, что доверял Кельраку безоговорочно, хотя и доверял в какой-то мере. А потому что знал, в городе скоро станет куда опаснее, чем на маленькой войне. Кельрак вспомнил слова Полкотела — Дома повсюду скупают пространственную магию. Вспомнил усиленные патрули. Вспомнил, как Синаэ упомянула плановое бегство некоторых семей. Всё складывалось в картину, которую он предпочёл бы не складывать.

— А если начнётся до нашего возвращения… — начал он.

— Если ударят до нашего возвращения, возвращаться будет уже некуда.

Он хотел бы возразить, но не стал. Она была права, и они оба это знали.

Фоморов оказалось четырнадцать. Они встали лагерем в расширении каньона, там, где окаменевшие рёбра расступались, образуя нечто вроде подземного грота. Огромные, от четырёх до шести размахов ростом, с кожей цвета мокрого гранита и маленькими, глубоко посаженными глазами, светящимися тусклым багровым огнём. Несколько из них жевали что-то, похожее на ногу подземного быка. Остальные спали, привалившись к стенам. Воняло кровью, тленом, мускусом и чем-то кислым, как перебродивший грибной взвар. Подземные великаны обладали редким магическим талантом находиться в двух планах бытия одновременно, пусть и частично. Это позволяло им преодолевать сплошные преграды, обходя препятствие тропами иного плана. Фаэрзресс не оказывал на них никакого влияния, более того — они предпочитали селиться именно в местах его наибольшей силы. Высокая устойчивость к магии, врождённая регенерация и редкое уродство — всё это делало фоморов одним из самых неудобных противников в Подземье. Живущие на границе планов, они могли пожирать даже разрушительную силу дикой магии. Дилаэль остановил колонну за поворотом невдалеке и молча взглянул на чародея. Кельрак кивнул.

Он не стал разбрасываться силой. Большинство арканных магов полагало, будто грубая магия работает объёмом — дескать, чародей просто швыряет во врага необработанную мощь и ждёт, когда та продавит мир своей тяжестью. В этом было примерно столько же правды, сколько в мысли, будто меч побеждает сам по себе, своим острием, без направляющей руки. Нет, его дар требовал не голой силы, а безукоризненной точности намерения: не сплести заклинание, а сформировать мыслеобраз волей. Сформировать посыл чисто и жёстко, и позволить энергии принять его форму. Грубая магия не была грубой. Она была прямым продолжением воли чародея, а это, как известно, не одно и то же. Кельрак вытянул руку, и мир перед ним изменился. Воздух в расширении каньона загустел, стал вязким и тяжёлым, как подземная смола. Фоморы, почуяв неладное, заворочались — ближайший поднялся и зарычал, обнажив ряд каменных зубов. Чародей сжал пальцы, и гравитация в пределах грота возросла на порядок. Мелких, ростом всего лишь с крупного илитиири, вдавило в камень сразу. Они рухнули, хрустя собственными костями и разбрызгивая кровь, и замерли, распластанные, как раздавленные жуки. Крупные устояли, но двигались теперь мучительно медленно, будто шли не по воздуху, а сквозь толщу воды. Один из них, самый большой, с кристаллическим наростом на загривке, видимо вожак, взревел и метнул в чародея валун размером с бочку.

Кельрак не стал уклоняться. Он перехватил валун призрачной рукой, слепленной из магии и воли, крутанул и отправил обратно. Камень ударил вожака в грудь, отшвырнув назад, проломил грудь и вошёл в стену, увлекая за собой тело. На всё ушло менее минуты. Когда гравитационное поле схлопнулось, на поляне лежали четырнадцать тел — раздавленных, сломанных и неподвижных. Двое ещё подёргивались в агонии, но Дилаэль, не тратя слов, послал двух драугров с адамантиновыми топорами, которые и прекратили мучения.

Кельрак опустил руки. В висках пульсировала тупая боль — знакомая, привычная плата за использование грубой силы без жезла-ограничителя. Он мог бы смягчить её, активировав Терновый Шип, но не стал. Вновь захотел прочувствовать свою мощь, измерить. Его контроль рос, и боль становилась слабее с каждым разом, но так и не исчезла полностью. Она была, по мнению Кельрака, чем-то вроде голоса совести — напоминала, что его сила не бесплатна, даже если казалась таковой.

И тут же он почти рефлекторно перешел на магическое зрение. Сам не понимая, зачем — вернее, по привычке, наработанной множеством боев. Он увидел, как остаточная волна его грубой магии расходится по гроту медленными концентрическими кругами — и фаэрзресс отвечает ей. Зеленоватые прожилки в камне вспыхнули на мгновение ярче, словно две родственные силы узнали друг друга. Эфирные шрамы от его гравитационного удара тянулись по воздуху рваными лоскутами — и затягивались, впитывались породой. Обычная магия оставила бы следы, видимые часами и даже днями. Его грубая сила растворялась в фаэрзресс за удары сердца, как капля чернил в воде. Книга толкнулась в кармане — на этот раз куда отчётливее и настойчивее. Кельрак стиснул зубы и усилием воли вернул обычное зрение. Не здесь. Не сейчас. Синаэ подошла, посмотрела на побоище с выражением скульптора, оценивающего чужую работу.

— Меньше минуты, — сухо заметила Синаэ. — Хороший повод для хвастовства.

— Кому? — отозвался он. — Фоморы уже не оценят мое мастерство.

— Зато мригги могут и оценят. А затем Яролил и остальной совет.

Записывающие чары в полумертвых конструктах, благодаря которым мригги фиксировали всё происходящее для отчёта илхарну. И, что важнее, для Совета Девяти.

— Считай, что для них я и работал.

Дилаэль тем временем уже отдавал приказы, и колонна вновь потекла вперёд, обтекая трупы великанов, как река обтекает упавшие деревья.

Периодически Дилаэль оглядывался на шагающего по воздуху чародея и задумчиво щурился. Пятьсот лет службы научили его различать будущих полководцев и орудия, стратегов и тех, кого стратеги используют. Кельрак пока оставался загадкой — чем-то промежуточным между дорогой фигурой и игроком.

Хар'Олот — место изменчивое, но не везде. Попадаются места, где за тысячелетия не происходит ничего. Эфир в таких местах застаивается, ровный, как гладь подземного озера. В других местах он течёт, струится. В нём бродят демоны и твари, витают чары, обрывки снов и духи, оставшиеся там с незапамятных времен. Большинство магов в эфире ощущаются как огни силы, пылающие факелы. Кельрак — совершенно иначе. Его силу практически невозможно было увидеть колдовским зрением, лишь её отголоски, как дрожащий воздух над костром. Он ощущался как нечто огромное, тяжёлое где-то совсем рядом. Будто бы под дном плывущей лодки скользит во мгле огромный кракен. Молодой чародей, даже скороспелый по меркам Лодиас. Умён, силён, умел. Порой циничен до невозможности, порой романтичен до глупости. Сколько таких молодых да ранних за полтысячелетия Дилаэлю довелось наблюдать? Кто-то вознёсся на самый верх, но большинство исчезло во времени. Черноволосый, серокожий. И глаза цвета расплавленного золота. Половина илхаресс че'иль мечтали сосватать своих дочерей за перспективного эльфа — и пасовали, боясь гнева молодой звезды Лодиас, прозванной Вальшаресс.