— Не слишком много.

— Нёла не очень красивая.

Это точно. Жена Видящего Тень на мой вкус откровенно страшная. Её имя означает Бабочка, но оно напрочь не соответствует действительности.

— А за красивую тогда что нужно собрать?

— Как её отец захочет. Он скажет, что хочет получить, а твой начинает говорить, что это много. Вот так и договариваются. Бывает, две зимы собирают выкуп, если договорились.

— Потому у Васка ещё нет женщины?

— Да.

— А что ценится больше всего? Есть такое, что готов взять каждый отец?

— Ценится? — Лат был сбит с толку, но пораскинув мозгами, ответил:

— Есть обычай, что нельзя отказать тому, кто снимет с себя шкуру Пятнистого и отдаст взамен дочери. Это очень почётный дар.

— И часто так делают?

— Нет. Мало кто может добыть его шкуру. А тот, кто может, не всегда хочет отказаться от трофея из-за женщины. Шкура Пятнистого даёт уважение.

— Её может носить только тот, кто добыл? Правильно?

— Да.

— Придётся искать Пятнистого, — я усмехнулся.

— У тебя же есть Шумящая Вода! — Лат неподдельно удивляется. — Она красивая. Ты сможешь обменять её на хорошую женщину.

— Я не буду менять её. Шумящая Вода сама решит, как ей поступить.

— Так не бывает, — парень смотрит на меня, как на сумасшедшего. — Она же принадлежит тебе!

— Принадлежит. Но отец поклялся, что даст ей возможность отказаться от мужчины, если она захочет. Я сдержу его клятву.

— Он умер, — неуверенно говорит Лат. — Клятва тоже умерла вместе с ним. Теперь ты можешь обменять Шумящую Воду или получить за неё выкуп.

— Я тоже поклялся перед Солнцем.

Лат морщится при этих словах. Такой глупости он точно от меня не ожидал. Отобрать сестру у дяди и не воспользоваться этим…

Теперь Лат наконец-то спрашивает, чем я занимаюсь. Я говорю, что собираюсь расколоть древесину. Парень явно сомневается в моём душевном здоровье, но больше вопросов не задаёт. Мне кажется, сегодня Лат уверился, что со мной точно не всё в порядке.

Древесина маклюры едва поддаётся моим попыткам раскола. Материал действительно прочный и требует хорошего инструмента. В процессе мучений то и дело мелькает малодушная мысль, что можно сделать лук попроще, и не тратить столько сил на его изготовление. Я заранее предвкушаю, сколько времени займёт остругать заготовку кремнёвыми ножами. Эта рыжая деревяшка заставит потрудиться на славу.

Цвет свежей древесины ярко-оранжевый, но скорее всего, потемнеет при сушке. Главное, чтобы она не растрескалась. Ведь у меня нет возможности сушить её сколько заблагорассудится. Мне нужен рабочий инструмент, а не идеальный лук.

Сок дерева достаточно неприятен. Он оставляет на руках жёлтые пятна, которые вызывают лёгкое чувство жжения. Клин за клином уходят в древесину, и наконец заготовка разделяется.

В моих руках две почти одинаковых половинки. Они длиннее, чем требуется, но я специально оставил запас на случай, если края потрескаются. О составном луке пока не приходится и мечтать. Мне очень повезёт, если удастся сделать классический длинный лук достаточной мощности. Слепить что-нибудь для стрельбы птиц и белок несложно, а вот для охоты на оленя или лося уже гораздо сложнее.

Торцы обеих заготовок я туго обвязываю шкурой. Обработать две не хватит никакого терпения. Даже при мысли об одной заготовке делается дурно. Но оставляю две, чтобы выбрать лучшую. Может, хотя бы одна не треснет. Убираю деревяшки и собираюсь в лес. Нужно подыскать подходящие древки для стрел и дротиков. Благо за ними не придётся слишком далеко идти.

Избыток доступного материала вызывает придирчивость. Это кривое, это хромое… Бродя среди ясеневого подроста, я выбираю побеги тщательнее, чем ёлку на Новый год. Мне некуда спешить. Чем лучшая заготовка для древка окажется в моих руках, тем меньше с ней в дальнейшем придётся возиться.

Наступает вечер, и я спохватываюсь. Надо прикрутить собственную жадность. Уже два пучка прутьев лежат на сыромятных ремнях. Большой для стрел, и меньший для дротиков. Торопливо увязываю их и направляюсь к стоянке.

Сначала мой путь не идёт по тропе. Я пробираюсь сквозь подлесок, стараясь по-возможности ступать бесшумно, хоть это и не удаётся в полной мере. Груз на плечах не способствует лёгкости походки. То и дело попадаются веточки, которые ощутимо потрескивают под моей стопой. Бродить в зарослях с копьём мне не очень-то нравится, и я думаю, что гораздо умнее было бы сходить за прутьями завтрашним утром, а не тащиться на ночь глядя.

Но что сделано, то сделано. Выхожу на тропинку. До стоянки остаётся какой-нибудь километр. Сумерки густеют, и впереди, за кустарником, раздаётся треск сухой ветки, но звук глухой, и я понимаю, что его заглушила широкая мягкая лапа.

Ветер дует слева. Возможно, зверь ещё не слышит мой запах, а может, и специально обошёл по дуге, чтобы сделать засаду под ветром. Тот, кто сейчас справа, точно хищник. Травоядные животные шумят значительно громче. Их продвижение хорошо слышно. Этот же зверь замер на месте, поняв, что может спугнуть добычу.

Ближайшие ко мне берёзы очень высокие. На их нижние ветви не взобраться. Я бегло осматриваю деревья, и замечаю метрах в десяти подходящий вяз.

Роняю связки прутьев в одно мгновение и бегу к дереву со всей возможной быстротой. Копьё тоже летит наземь. С ним быстро не взобраться.

Кустарник взрывается треском, но я и не думаю оборачиваться. Манящая ветвь уже близко. Я подпрыгиваю не хуже обезьяны и карабкаюсь наверх.

За спиной гремит звериный рёв. Могучие лапы ударяют по стволу, но это дерево не расшатать. Я взбираюсь до середины вяза, и только тогда решаюсь посмотреть вниз.

Рёв не умолкает. Под деревом прыгает короткомордый медведь. Он поднимается на задние лапы, скобля кору когтями, и ощерив зубы, злобно ревёт. Ужин ускользнул из-за хрустнувшей палочки.

Несмотря на высоту, глядеть на него страшно. Я понимаю, что зверю сюда не взобраться. Он слишком тяжёл и неуклюж. Сломать дерево у него нипочём не выйдет. Но вид короткомордого вызывает ужас. Его непрекращающийся рёв изрядно действует на нервы.

Не знаю, сколько прошло времени. Медведь постепенно умолкает. Он тихо рычит, шумно вдыхая носом воздух, и в бессильной ярости скребёт кору. Потом оставляет это занятие и обнюхивает брошенное мной копьё.

— А ну, брось! — кричу на медведя. — Иди сюда!

Крик вызывает у зверя новый приступ ярости. Он снова принимается скакать вокруг вяза, молотя лапами по стволу. Удары его чудовищно сильны. Громадное дерево вздрагивает под натиском.

Я швыряю в медведя обломком ветки, и он ловит пастью зелёный побег. Зубы размалывают ветку в кашу, и зверь плюётся, фыркая. По его морде и груди сбегает слюна.

Если сначала я хотел, чтобы зверь как можно скорее убрался подальше, то теперь думаю только о том, чтобы его задержать. Бросив караулить меня, он заявится на стоянку, и если охотники зазеваются, снова утащит кого-нибудь. Мне страшно представить, что медведь может сожрать Та-шиа. За короткое время я незаметно привязался к ней.

В медведя снова летят ветки, но на каждую последующую он обращает всё меньше внимания. Только звук моего голоса приводит зверя в бешенство. Заметив, что слова раздражают медведя куда больше ветвей, я обрушиваю на зверя великий и могучий русский язык.

Голосовые связки с непривычки немного коверкают слова, но смысл неизменен. Русский мат ещё не звучал на Американском континенте. К сожалению, медведь точно неграмотный, и не может оценить всё изящество эпитетов, достающихся ему и всем его предкам.

Запал зверюги потихоньку гаснет. Он перестаёт подпрыгивать от каждого слова, и даже крик вызывает только короткое злобное рычание. Медведь, похоже, изрядно умаялся.

Когда он немного отходит, я спускаюсь на ветку ниже, и зверь снова прибегает молотить лапами по дереву. Так повторяется несколько раз подряд. Оценить прошедшее время трудно. Мне кажется, что прошли часы, но скорее всего, это просто восприятие.