Юрий Владимирович помнил, что произошло в апреле этого года с его соратником по войне, другом, человеком, который выступал в Политбюро за продолжение курса товарища Сталина. Он был предшественником Андропова на посту председателя КГБ в 1958–1961 годах, членом Политбюро, секретарём Совмина — Александром Николаевичем Шелепиным, человеком старой закалки, честным, негативно относившимся к любым привилегиям партаппарата и чиновников.

Во время заседаний Политбюро и Центрального комитета партии Александр Николаевич неоднократно требовал «обуздать аппарат, урезать пайки и прочее», говорил, что «привилегии — это заболевание государственного аппарата», и тому подобное в этом же духе. Сам не имел ни машины, ни дачи. Жил скромно. Понятно, что такое поведение А. Н. Шелепина вызывало злобу у многих зарвавшихся, привыкших к привилегиям и роскоши сторонников Леонида Ильича Брежнева. Все помнили, как возмущался Леонид Ильич на одном из заседаний Политбюро, что Александр Николаевич обедает не в столовой ЦК, а в обычной столовой, где питались рядовые граждане СССР.

Юрий Владимирович был в Курске, когда на октябрьском Пленуме ЦК партии А. Н. Шелепин резко выступил против предложения Л. И. Брежнева убрать из Устава партии пункт об обязательной сменяемости и ротации кадров выборных партийных органов, мотивируя это тем, что отсутствие подобного пункта в Уставе приведёт к бюрократизации в партии, расцвету кумовства и коррупции. Но победило мнение Леонида Ильича. Кстати, в немалой степени благодаря этому своему предложению Леонид Ильич получил массовую поддержку в среде партаппаратчиков, что помогло ему удержаться в кресле генерального секретаря.

Юрий Владимирович в этих вопросах — борьба с привилегиями, восстановление в Уставе пункта о сменяемости и ротации партийных кадров — был полностью на стороне Шелепина, но был не так прямолинеен. Именно прямолинейность А. Н. Шелепина и погубила его.

В начале апреля 1975 года в Великобритании проходил Конгресс тред-юнионов. На этот Конгресс английские профсоюзы пригласили представителей советских профсоюзов. Эту делегацию возглавил глава ВЦСПС Александр Николаевич Шелепин. «Украинская группа» брежневцев в Политбюро подсуетилась, и в Лондоне силами 1-го управления, не без ведома первого зама Ю. В. Андропова (втайне от последнего) Семёна Цвигуна, была подготовлена провокация. А именно: была организована демонстрация сторонников Степана Бандеры, которым подсунули информацию, что именно по приказу Александра Николаевича Шелепина был убит Степан Бандера (хотя это было далеко не так).

В результате на второй день пребывания советской делегации в Лондоне (планировалась поездка на четыре дня) Александра Николаевича и сопровождавших его лиц демонстранты закидали гнилыми помидорами при полном попустительстве полиции Лондона. Понятно, что в этот же день советская делегация покинула Лондон, а Шелепин открыто обвинил Лондон в попустительстве провокаторам, но при этом обвинил в её организации не бандеровских националистов, а «сионистов». Это послужило доводом обвинить Шелепина в политической безграмотности, так как в тот день был еврейский праздник Песах, а евреи в свои праздники провокаций не устраивают.

Результатом Лондонских событий было то, что 16 апреля 1975 года брежневское большинство в Политбюро исключило А. Н. Шелепина из состава Политбюро. После этого акта в «антибрежневской» группе осталось всего шесть человек, в то время как в «брежневскую группу» входило девять членов Политбюро. Более того, началось изгнание сторонников А. Н. Шелепина из советских и региональных партийных органов. В таких условиях Ю. В. Андропову и его сторонникам приходилось действовать очень осторожно, чтобы не попасть под горячую руку Л. И. Брежнева, М. А. Суслова и их сторонников. В такой ситуации тронуть Горбачёва означало выступить против интересов М. А. Суслова, чего никак нельзя было допустить в тот момент. Приходилось комбинировать.

24 января 1975 года. Москва. Госплан. Кабинет Буракова

— Артур Борисович, я дней на пять отлучусь. Вот заявление.

— Что так, Сеня?

— Свожу Свету, дочь Дарьи Семёновны, в Ленинград, в Эрмитаж. Обещал ей в случае успешного поступления в вуз.

— Заявление забери. Зайдёшь после обеда в кадры. Возьмёшь там командировку с 28 января по 5 февраля на Ленинградский машиностроительный. Познакомишься с директором, передашь ему последние закрытые постановления. И гуляй хоть всю неделю. Кстати, как Света сдала сессию?

— Всё только на отлично.

— Молодец. Поздравь её от меня. А вернётесь — передам ей небольшой подарок. Есть тут у меня задумка. Таких, как Дарья Семёновна и её дочь, беречь нужно. Так что…

И вдруг Бураков улыбнулся во всю ширину своего лица.

— Смотри, не потеряй Свету в чужом городе. А то я тебя знаю. Иногда таким рассеянным бываешь.

— Бывает, — с комическим видом развёл руками Андрей. — Как навешивают пять-шесть дел сразу. А ты крутись. Тут и себя потерять можно.

Артур Борисович расхохотался.

— Ладно, ступай. Перед отъездом пришли ко мне Фёдора Петровича. Я ему, как ты выразился, дел с десяток навешаю.

— Спасибо, — улыбнулся Андрей и вышел из кабинета зама Байбакова.

Андрей вернулся домой в момент, когда домработница, уже одетая в пальто и шапку, намеревалась идти домой.

— Дарья Семёновна, передайте Светлане, что 27-го к пяти часам она с вещами должна быть тут. Мы вместе с ней едем на вокзал, чтобы поездом Москва — Ленинград выехать в город Ленина, осматривать его достопримечательности, в частности, Эрмитаж. Вернёмся 6-го февраля. Билеты у меня в кармане. Места в гостинице забронированы.

— Передам, — улыбнулась Дарья Семёновна.

— Ох, Семён Игнатьевич, Семён Игнатьевич! — качнула головой и покинула квартиру Кошкина.

Андрей снял пальто и начал переобуваться.

27 января, за десять минут до назначенного срока встречи для выезда на железнодорожный вокзал, входная дверь квартиры Кошкина отворилась. И в прихожую, где как раз собирался Андрей, вошла раскрасневшаяся от мороза Светлана в шубе и с большой сумкой в руках. Поставила сумку на пол и шутливо поднесла руку к своей меховой шапке.

— Рядовая Воронцова для участия в рейде по местам боевой славы предков и собраний сокровищ искусства прибыла.

— Вольно, — улыбнулся Андрей и вдруг сделал строгое лицо. — От меня не отставать! Всё делать строго по уставу! Приказы выполнять неукоснительно!

— Слушаюсь, товарищ командир! — звонким голосом заявила Светлана.

И все трое: Андрей, Светлана и вышедшая из кухни в прихожую Дарья Семёновна — дружно захохотали.

Неделя в Ленинграде пролетела незаметно. Они посетили Эрмитаж, Русский музей, Зимний дворец, Военно-морской музей, Казанский собор, место сбора художников Ленинграда, где те выставляли свои картины для продажи и на выставки, осмотрели город.

Когда 5 февраля они сели в поезд Ленинград — Москва, Светлана смотрела на Андрея такими влюблёнными глазами, что тот даже слегка смутился.

— Ах, Семён Игнатьевич, если бы вы знали, как я вас люблю! — без тени смущения и стеснительности заявила девушка, воспользовавшись моментом, когда они остались в купе одни.

— Света, ты прекрасна… Получи диплом… и поговорим.

— Я поняла, — счастливо улыбнулась Светлана, у которой засияли глаза от предвкушения долгожданного счастья.

В этот момент в купе вошла пожилая пара, едва не опоздавшая на отправляющийся поезд. Они поздоровались с попутчиками и начали шумно раскладывать свои вещи.

13 июня 1975. Москва, Госплан. Кабинет Буракова

— Семён Игнатьевич, — Артур Борисович обратился к Андрею строго официально, что делал в самых важных случаях, — вам предстоит выехать в Свердловск. Разберитесь, что там за проблемы с вводом в строй Верхнепышменского завода. А то Николаю Константиновичу в Совмине докладывать, а из Свердловска что-то невразумительное лепечут.