Ещё три часа после ухода Андрея подполковник перечитывал записки Кошкина и слушал избранные места из их беседы, записанной на плёнку. Раздумывал, как поступить с полученными материалами.

С одной стороны, то, что рассказал и описал в своих записках Семён Игнатьевич (Андрей), многое открывало глаза. Позволило более трезво оценить политику США на Ближнем Востоке и в Европе. Давало понять, кто в США хозяин. В другом свете выглядел и вопрос с убийством президента Кеннеди. Но всё это требовало проверки, потому что слишком шокирующими были некоторые выводы из сообщённого Андреем.

Была уже глубокая ночь, когда подполковник принял решение.

«Подождём конца арабо-израильской войны и конца нефтяного кризиса, если он, разумеется, будет. Если всё случится так, как рассказал и написал Кошкин, тогда и будем определяться, как поступить со всеми этими материалами. Если же это не произойдёт, то тогда… изолируем Семёна Игнатьевича от общества. А если произойдёт и станет понятно, что в теле Кошкина Семёна Игнатьевича человек из будущего, то придётся записываться на встречу с самим Андроповым. А перед ней ещё раз встретиться с Кошкиным и послушать его подробный рассказ о событиях, которые приведут к развалу Союза, и его предложения, как этому противостоять».

Сложив все бумаги, которые принёс Андрей, в отдельную коробку и положив туда же аудиозаписи, Вадим Николаевич отнёс коробку в кладовку. Здесь он поместил её среди различного старого хлама.

— Позже отвезу на работу и запру в сейф! — решил подполковник и отправился ужинать.

После ужина направился спать, благо следующий день был суббота, и на работу можно было не спешить. Супруга же привыкла к подобным его отлучкам и давно не возмущалась, если он вдруг не ночевал дома. У сотрудников Комитета государственной безопасности свой график жизни.

Вторник, 23 октября 1973-го года, Москва. 11:40.

Кабинет подполковника Удимова В. Н.

Вадим Николаевич в очередной раз перечитывал записку Бориса Николаевича в Политбюро, написанную Ермолаевым, на которого по просьбе Удимова сотрудники 2-го Управления КГБ по Свердловску и Свердловской области собрали всё, что смогли. А именно: биографию Ермолаева Егора Егоровича; копии характеристик, которые имелись в отделах кадров и архивах, начиная со школьных и заканчивая учреждениями, в которых Ермолаеву приходилось учиться или работать; копии аналитических записок Ермолаева с анализом положения дел в области, с предложениями Егора Егоровича по её развитию.

Из записок следовало, что Егор Егорович Ермолаев — умный, на редкость знающий, грамотный, думающий, трудолюбивый человек. А из характеристик (кроме двух последних: при поступлении на работу в обком и назначении на должность начальника отдела перспективного развития) следовало, что он бесшабашный разгильдяй и пройдоха. И если бы не его покойный дядя, видный партийный функционер, который в своё время похлопотал о племяннике, Ермолаев не то что в обком — он бы в члены партии не попал.

Из имеющихся бумаг перед подполковником предстали два разных человека: один — до свадьбы, второй — после неё. Удивительная метаморфоза, произошедшая с Егором Егоровичем после женитьбы.

«Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать», — вспомнил подполковник чьё-то высказывание (чьё — забыл) и решил: «Следует лично пообщаться с Ермолаевым. Посмотреть, что он за человек. Бумаги — это одно, живой человек — это другое».

Вечером того же дня Вадим Николаевич переговорил со своим замом. И тот начал готовить через доверенных лиц в ЦК партии легенду, по которой Удимов Вадим Николаевич должен был выехать в Свердловск в качестве проверяющего от Центрального Комитета партии.

Начало ноября 1973 года. Свердловск

Спустя час после того, как Удимов сел в поезд «Москва — Свердловск», у Первого секретаря Свердловского обкома партии раздался междугородний звонок по спецсвязи.

— У телефона! — рявкнул Ельцин, ещё не вполне остыв после разноса, который он устраивал в своём кабинете парторгу Свердловского «Уралмаша» за ошибки в работе с кадрами.

— Борис Николаевич, Аркадий Яковлевич беспокоит, — раздался в трубке знакомый голос одного из инструкторов ЦК, курировавших Уральский промышленный район. — Предупреждаю: к вам выехал проверяющий с особыми полномочиями. Подчёркиваю: с особыми полномочиями!

— Спасибо, Аркадий Яковлевич, — враз взмок Ельцин. — Буду держать вас в курсе.

— Договорились, Борис Николаевич.

Аркадий Яковлевич отключился. А Ельцин тут же набрал внутренний телефон.

— Ангелина Викторовна, немедленно всех секретарей обкома, горкома, райкомов и начальников направлений ко мне! Немедленно!

— Слушаюсь, Борис Николаевич.

Едва Удимов вышел из вагона, как к нему подошёл мужчина средних лет в тёплой кожаной куртке и такой же фуражке.

— Максим Петрович, Борис Николаевич прислал за вами машину. Она на площади у здания железнодорожного вокзала.

«Уже стукнули», — смекнул Удимов и оценил совет своего заместителя, который через знакомого в ЦК представил полковника работникам ЦК как опытного работника партии из сибирской глубинки, знакомого с проблемами Урала. А так как подобная практика имела место — посылать с проверкой не работников центрального аппарата, а опытных аппаратчиков из других регионов страны — легенду проглотили без подозрений.

— Раз есть машина, поехали.

Уже в «Волге» Удимов спросил водителя:

— Куда вы меня везёте?

— В обком партии. Так велел Борис Николаевич.

— Не возражаю.

Ельцин принял Удимова самым радушным образом. Познакомил столичного гостя со своими замами. После чего велел одному из них помочь Максиму Петровичу устроиться в апартаментах гостиницы, в которой обычно останавливались только представители партийной верхушки как области, так и соседних регионов. Поинтересовался, как Максим Петрович посмотрит на то, если в 15:00 в обкоме состоится небольшое совещание с руководством Свердловска и области. Максим Петрович ответил утвердительно и отправился устраиваться в гостиницу.

В 15:00 проверяющий из ЦК был представлен местным руководителям. В числе последних оказался и Ермолаев Егор Егорович.

«Молод, а знает такие вещи. Тем более интересно», — отметил про себя Удимов при виде того, ради кого участвовал во всём этом цирке.

Три часа шла беседа о новых инициативах руководства партии и государства по повышению благосостояния советских людей.

В 18:00 все разошлись. Максим Петрович отправился отдыхать. А прочие разошлись и разъехались по своим рабочим местам, обсуждая между собой выступление проверяющего. Ельцин же заперся в своём кабинете, рявкнул на супругу, которая пыталась выяснить по телефону, когда его ожидать, и задумался.

«Особые полномочия… Что бы это значило?»

По спецсвязи набрал Аркадия Яковлевича, доложился:

— Приняли. Максим Петрович выступил перед руководством области. Завтра намерен проехаться по предприятиям, переговорить с директорами и отдельно с парторгами, пообщаться с рабочими коллективами.

Аркадий Яковлевич понял невысказанный вопрос Ельцина:

— Борис Николаевич, проведите работу с парторгами.

— Не беспокойтесь, Аркадий Яковлевич. Ни вам, ни мне краснеть не придётся.

— Тогда до связи.

— До связи.

Борис Николаевич положил трубку спецсвязи, взял справочник служебных и домашних телефонов руководителей партийных организаций города и начал лично обзванивать нужных ему лиц. При этом все его разговоры сводились к одному: не понравишься проверяющему — положишь партбилет.

На следующий день, когда Удимов отправился в поездки по предприятиям, Борис Николаевич пытался выяснить у своих сотрудников, кто стоит за проверяющим. Он получил следующий ответ:

Максим Петрович — малоизвестная личность, но его коллеги из Чукотки предупредили, что он человек грамотный, наблюдательный и опасный. У него есть связи с Михаилом Андреевичем.