— Коротко о поставках нашего газа в Европу. Я не говорю про мощности открытых месторождений. Газа и нефти в них хватит на десятилетия для всей Европы. Я говорю о наших производственных мощностях. Даже с немецкими трубами у нас нет физической возможности газифицировать наши города и селения в отдалённых и экономически важных для страны районах. Тех районах, которые, если их освоить, дали бы нашему народу столь необходимые ему дефицитные товары, которые мы вынуждены ввозить из-за рубежа, развивая тем самым иностранную промышленность и создавая за рубежом рабочие места, и снимая тем самым классовые и социальные противоречия в недружественных нам, а подчас и враждебных государствах.

Нам часто говорят, что, поставляя наши природные ресурсы за рубеж, мы зарабатываем на этом много валюты. Не спорю. Валюту мы получаем. Но разве эта валюта идёт на развитие наших производственных мощностей и инфраструктуры, на создание новых рабочих мест, строительство новых предприятий и модернизацию старых, на подготовку наших отечественных квалифицированных кадров? Куда же эта валютная выручка идёт, на что её расходуют? А тратят её, в основном, на закупку импортных товаров лёгкой промышленности, чтобы закрыть дефицит в торговых сетях, и тем самым покрыть недостатки наших промышленных предприятий лёгкой промышленности.

А почему не наоборот? Не вложить все эти капиталовложения, которые мы тратим на газопроводы, нефтепроводы, поставляющие наши природные ресурсы за пределы нашей Родины, на создание внутригосударственной инфраструктуры, строительство новых предприятий, расширения их мощностей и модернизацию старых. На обеспечение их необходимым сырьём, что спустя пять-десять лет позволит полностью закрыть весь дефицит, который есть у нас сегодня в торговле. А не помогать своими ресурсами поднимать экономику, строить новые и модернизировать старые предприятия, в том числе и производящие военную продукцию, нашим недругам из Европы. Второе. У нас много разговоров про так называемые «неперспективные деревни». Я слышал, даже постановление готовится по ликвидации более ста тысяч деревень Нечерноземья.

— Сколько⁈ — ахнули все.

— Более ста тысяч. При этом ставится задача о переселении их населения в города. А почему они не перспективны? Потому что в них нет условий для жизни современного человека. Нет газа. Нет электричества. У многих сложности с водой. Поэтому люди бегут оттуда в более благоустроенные селения и города. Нет, чтобы провести к ним линии пусть небольших, но газопроводов. Протянуть электричество, построить небольшие электростанции. Проложить дороги, что подняло бы их жизнь на качественно новый уровень. Нет, мы тратим свои природные ресурсы и производственные мощности на обеспечение ресурсами и энергией сомнительных союзников из СЭВ и отнюдь не друзей из ЕЭС. А ведь такая политика уже проводилась при Никите Сергеевиче Хрущеве и привела к тому, что мы потеряли более ста пятидесяти тысяч деревень, что резко сократило наши сельскохозяйственные угодья, а в итоге мы начали закупать зерно за границей. Мы что, хотим повторить ошибки Хрущева?..

— Семён Игнатьевич! Голос Артура Борисовича звучит резко и повелительно.

— Будь добр, пойди, погуляй по Москве. И, как член партии, подумай над своими словами и поведением. И чтобы сегодня я тебя на работе не видел. А в понедельник в 10:00 жду у себя в кабинете. Свободен!

Андрей, он же Семён Игнатьевич, прикусил губу. До него начало доходить, что он сейчас наговорил. Поэтому он молча поднялся и вышел.

Его проводили кто возмущённым, кто понимающим, кто сочувствующим, а кто и злобно торжествующим взглядом. Артур Борисович же, после ухода Семёна Игнатьевича, извиняющимся тоном заметил.

— Похоже, у Семёна Игнатьевича какие-то неприятности на личном фронте. Уж очень он взвинчен последние дни. Ладно, товарищи, продолжим наше совещание…

Утром 14-го числа, ровно в 10:00, Андрей появился в приёмной у Буракова. Елена Аркадьевна бросила на него быстрый взгляд и коротко сказала:

— Проходите, вас ждут.

Войдя в кабинет начальства, Андрей вежливо поздоровался:

— Добрый день, Артур Борисович.

На что Бураков ответил строгим тоном:

— Закрой двери за собой и садись!

Андрей быстро закрыл обе двери, ведущие из приёмной в кабинет, и сел на привычный стул. Артур Борисович наклонился к чему-то за своим столом, и внезапно что-то сверкнуло.

Бураков поднялся, подошёл к дверям и, приоткрыв их, обратился к секретарше:

— Елена Аркадьевна, вызовите электрика. Пусть будет у меня через двадцать минут. В кабинете короткое замыкание.

— Слушаюсь, Артур Борисович, — ответила секретарша.

Бураков плотно закрыл за собой двери и вернулся на своё место. Его тяжёлый взгляд остановился на Андрее.

— Ты что, Сеня, совсем с ума сошёл? Как тебе, члену партии и опытному чиновнику, пришло в голову сравнить политику правительства Леонида Ильича с политикой Хрущёва?

— Виноват, — тихо пробормотал Андрей, осознав всю глупость своего вчерашнего выступления.

— Виноват? — повторил Бураков с сарказмом. — За такие проколы партбилет на стол кладут, и с работы вылетают. Тебе повезло, что Всеволод Геннадьевич ценит тебя как специалиста и решил не раздувать этот инцидент. Он, конечно, вызовет тебя к себе и пропесочит, но этим и ограничится.

«Всеволод Геннадьевич, — вспомнил Андрей, — парторг Госплана».

— Ох, Сеня, в последнее время ты совсем распустился. Ослабил самоконтроль. Прекрати это и вернись к себе: сдержанному, немногословному, вдумчивому.

— Спасибо, Артур Борисович, — ответил Андрей.

— Ладно уж, — махнул рукой Бураков. — Этот инцидент замнём. Как хозяйственник, ты прав, но есть политические моменты, которые нам не под силу. Хорошо, что наши тебя поняли и поддержали. Никто из них не побежит с доносом к руководству.

Артур Борисович не знал, что информация о крамольных суждениях Андрея на совещании уже попала в руки тех, кто внимательно следит за такими вещами. Не знал он и того, что некоторые спецсредства для прослушивания работают независимо от внешней электрической сети.

— Ладно, теперь перейдём к производственным вопросам. Что там с Нижним Тагилом?

Разговор продолжился о проблемах строительства жилого комплекса для рабочих заводов, которые вскоре должны были начать работу в одном из промышленных центров Урала.

Уже выходя из кабинета, Андрей услышал слова Артура Борисовича:

— Не забудь. 18-го и 19-го мы едем на водохранилище.

— Не забуду! Спасибо! — улыбнулся Андрей и покинул кабинет. Вместо него в кабинет вошёл электрик с набором инструментов в чемоданчике.

6-июня 1973 года, Москва — Свердловск

— Послушай, Сеня, — обратился к другу Николай, когда Ульяна оставила мужчин одних. Я давно хочу с тобой поговорить. Что с тобой происходит? Второго на вечеринке ты был сам не свой. Девятого, когда отмечали годовщину Победы, ты снова был не такой, как обычно. Третьего, на дне рождения Ульяны, я и она тебя тоже не узнавали. Может, пояснишь, что происходит?

— Поясню, Коля, — вздохнул Андрей. — Я давно ждал от тебя этого вопроса. Одна просьба. Чтобы я сейчас не говорил, дослушай меня до конца и не принимай меня за психически больного или идиота, у которого поехала крыша. Наберись выдержки и сам проверь, правду ли я тебе буду говорить или нет.

Николай, моментально переключившийся на восприятие опытного оперативника МВД, способного выслушать самую необычную исповедь подследственного, лишь кивнул в ответ головой.

— Я не Сеня, не Семён Игнатьевич, хотя и оказался в его теле. Я его сын Андрей. В апреле 2025 года я, Андрей Семёнович Кошкин, сотрудник Газпрома, крупнейшей корпорации Российской Федерации, находился в служебной командировке в Пекине, столице Китайской Народной Республики. 29 апреля 2025 года, когда мы успешно завершили наши дела, я, в компании моего коллеги Кузнецова Петра Сергеевича и сотрудника Китайской Национальной нефтяной корпорации по имени Чен, отправился прогуляться по Пекину. На одной из безлюдных площадей, на которую мы вышли, я увидел китайца, мужчину средних лет, которому явно было плохо. Со стороны могло показаться, что у него приступ эпилепсии. Оставив своих спутников у ларька с водой, я направился к этому китайцу, чтобы оказать ему помощь. Когда мне оставалось до него каких-то десять — пятнадцать шагов, меня словно ударило что-то по голове. Что — не скажу, не знаю. Знаю лишь одно: вырубился я мгновенно.