— «…может что?» — тихо спросил Арсений, но ответа в книге не было.

Вместо него на следующей, последней странице, был лишь один-единственный, аккуратно выведенный чертёж. Схема Кузнецкого моста, но не плоскостная, а объёмная, с отметками глубин. И в самом центре, в точке, обозначенной как «гипотетический эпицентр/нулевая точка», была нарисована не «сфера влияния», а нечто иное. Маленький, заштрихованный круг с исходящей от него пунктирной спиралью. И подпись: «Лемерсье. Не якорь. Дверь.»

В этот момент металлические стенки камеры хранения загудели. Тихим, низкочастотным гулом, который отдавался в костях. Фолиант на полке словно бы на миг стал тяжелее, вжавшись в металл. Шрам на руке Арсения отозвался острой болью. Не холодной, а обжигающей, как прикосновение к оголённому проводу под напряжением.

Он вскрикнул и отдернул руку. Книга захлопнулась сама собой с глухим стуком.

Внезапная тишина после гула показалась оглушительной. Они оба смотрели на потёртый переплёт, потом друг на друга.

— Он активен, — выдавила Полина. Её лицо было белым как мел, — и он только что… что-то сделал. Привлёк внимание. Не системы, а чего-то другого.

Они замерли, вглядываясь в полумрак вокруг камеры. Гул стих, но в воздухе осталось ощущение вибрации, будто после прошедшего поезда. По спине Арсения пробежал холодный пот, не имеющий ничего общего со шрамом. Это был страх старше разума, почуявшего хищника крупнее.

— Что это было? — прошептал он, не в силах оторвать взгляд от книги. — Резонанс? С чем?

Полина медленно провела рукой по воздуху перед открытой дверцей камеры, как будто ощупывая невидимую стену.

— Не с системой. Её присутствие… оно ровное. Металлическое. А это было… — она искала слово, — живое. Голодное, старое. Очень, очень старое. Оно дремало, а книга его разбудила.

Арсений вспомнил последнюю запись Столярова. «Фолиант стал активным ретранслятором. Он ищет резонанс».

— Он не просто ищет, а уже нашёл. Там, внизу, на глубине обнаружена «Дверь»… Вопрос, куда она ведёт, остаётся открытым.

Полина резко захлопнула дверцу камеры. Скрип железа прозвучал оглушительно громко в напряжённой тишине их уголка.

— Мы уходим. Прямо сейчас и без книги.

— Что? — Арсений не поверил своим ушам. — Мы не можем её оставить! Это всё, что у нас есть!

— Именно поэтому! — её шёпот стал резким, почти свистящим. — Это не инструмент, а приманка. Столяров превратил её в маяк. Он настроил фолиант на что-то, что находится под мостом. Оно только что проснулось и… обратило на нас внимание. Если мы возьмём книгу с собой, мы приведём это прямо к порогу. Куда угодно. В особняк. В любое другое укрытие. Мы отметим его лучше, чем краской.

Логика была чудовищной, но неоспоримой. Они держали в руках не ключ, а мину, которая уже начала тикать.

Арсений сжал кулаки, чувствуя, как под кожей пульсирует немой шрам. Оставить наследие прадеда, ради которого он прошёл через всё это… Это было равносильно предательству.

— Нет. Мы не оставляем. Мы… меняем правила игры.

— Как? — в голосе Полины прозвучало отчаяние.

Арсений посмотрел на камеру хранения, потом на Полину.

— Используем её по назначению, как и собирались. Оставляем здесь, но не просто так. Мы делаем так, чтобы никто, кроме нас, не мог забрать книгу. Чтобы она продолжала «шуметь» не там, где нам нужно, а в этом хаосе. Она будет маяком, но маяком, привязанным к месту. Пока она здесь, «тот, кто внизу», будет смотреть сюда, а не на нас.

Полина задумалась, быстро анализируя идею.

— Риск огромный. Кто-то может случайно её найти…

— Кто будет рыться в старых камерах на вокзале? — парировал Арсений. — Тем более, мы её запрём. Не ключом от камеры. Чем-то, что есть только у нас.

Он вытащил из кармана тот самый потёртый портсигар Столярова — «аванс», который они внесли в систему. Старинная вещица была холодной, как лёд.

— Он уже связан и с системой, и, через аванс, с нами. Также был его вещью. Может сработать как… личный замок.

Он не был уверен, но иного выхода не было. Полина, после секундной паузы, кивнула и прошипела:

— Делай. Только быстро. Потом уходим.

Арсений снова открыл камеру, сунул портсигар под фолиант, так, чтобы металл касался и книги, и стенки камеры. Затем он захлопнул дверцу и повернул ключ, который оставался в замке. Механизм щёлкнул с тупой, окончательной твёрдостью.

Они отступили на шаг, глядя на ржавую железную дверцу. Ничего не произошло. Ни гула, ни вибрации. Только шум вокзала, обтекающий их, как река, безучастный и громкий.

— Всё, — сказал Арсений, и в его голосе прозвучала пустота. — Теперь у нас есть два маяка. Тот, что внизу. И тот, что здесь. Мы дрейфуем где-то посередине.

— С часами на шее, — мрачно добавила Полина. — Пошли. У нас есть пара часов, чтобы придумать, что делать дальше. Прежде чем кто-то… или что-то… решит проверить, кто стоит между двумя сигналами.

Они растворились в толпе, оставив за собой в тёмном углу тикающую железную коробку с наследием безумца и вниманием древней, незнакомой пустоты.

Она оглянулась по сторонам, но в промозглом вечернем воздухе не было видно ничего необычного — только серый асфальт, мокрые от дождя стены и редкие огни в окнах.

— Это не система. У неё другой почерк. Это что-то… стороннее. Пока оно не хочет, чтобы нас нашли…

Арсений почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к погоде. Кто-то или что-то ещё вмешалось в их игру. Вело свою партию. Они даже не знали правил.

— Мы в ловушке? — тихо спросил он.

— Нет. В… буфере, — Полина медленно покачала головой, всё ещё вслушиваясь в незримое. — Как будто нас отправили в карантин. Отделили от остального мира. Зачем?

Ответа не было. Они дошли до особняка. Дверь, всегда надёжно запиравшаяся, сегодня была лишь прикрыта. Они переглянулись. Арсений толкнул тяжёлое полотно дуба, оно бесшумно подалось внутрь.

Прихожая была погружена в темноту, но не в ту привычную, уютную темноту дома, а в густую, зловещую тень. Воздух внутри был неподвижен и холоден, как в склепе. И пахло — озоном, статическим электричеством после грозы, которого не было.

— Не зажигай свет, — прошептала Полина, хватая его за рукав.

Они крались по знакомым коридорам, чувствуя, как с каждым шагом «буфер» вокруг них сгущается. Давление на барабанные перепонки росло. В ушах стоял высокий, едва слышный звон.

В дверь кабинета они вошли одновременно. Комната была такой же, как и утром — заваленный бумагами стол, стопки папок, схемы Столярова на стенах. Только посреди комнаты, спиной к ним, в кресле у камина, который не топился уже полвека, сидел человек.

Он не обернулся. Просто поднял руку с бокалом в ней — бокал был пуст. Силуэт был мужским, одетым в старомодный, но безупречный костюм. Волосы, аккуратно зачёсанные назад, серебрились на фоне тёмного окна.

— Добрый вечер, — произнёс незнакомец. Голос был низким, бархатистым, с лёгким, едва уловимым акцентом, который невозможно было идентифицировать. — Простите за вторжение. И за… меры предосторожности. Без них наш разговор был бы слишком коротким и для вас гарантированно фатальным.

Арсений инстинктивно шагнул вперёд, заслоняя Полину.

— Кто вы? Как вы сюда попали?

— Попал я так же, как и вы, — человек, наконец, медленно повернул кресло. Лицо его было поразительно обычным — ничем не примечательные черты, которые забываешь через секунду после того, как отведёшь взгляд. Только глаза. Они были цвета старого льда и смотрели с бездонной, усталой проницательностью, которой не может быть у живого человека. — Через дверь. Только моя дверь была чуть… старше.

Он поставил бокал на стол и жестом пригласил их сесть. Движение было безупречно вежливым и абсолютно не допускающим возражений.

— Меня зовут Виктор. Виктор Эммануилович фон Хааз. Думаю, вы встречали упоминания обо мне в бумагах покойного Петра Алексеевича.