Полина, бледная, но решительная, взяла новый блокнот и ручку.

— Начинаем.

Он открыл первую страницу. «А. В. Для памяти. Начало отсчёта».

Следующая строка поплыла перед глазами, буквы затанцевали. Только на этот раз он не отвёл взгляд. Настойчиво вглядывался, цеплялся взглядом за каждый крючок, за каждую чёрточку, заставляя мозг не считывать, а узнавать.

Медленно, буква за буквой, как проявляющаяся на свету фотография, на пустом месте стали проступать слова.

«День первый. Встретил его у фонаря. Сказал, что может вернуть всё. Спросил, что готов отдать. Я сказал: „Всё, что угодно“. Это была ошибка. Он понял мои слова буквально».

Арсений, задыхаясь, начал диктовать:

— День первый. Встретил его у фонаря…

Полина торопливо записывала, её рука дрожала.

Система защищала свою тайну. Но они начали свой тонкий взлом. Где-то в глубине дома, в тёмном зеркале, которое больше не висело на стене, что-то шевельнулось.

Он сделал паузу, давая Полине закончить строчку. В кабинете были слышны лишь скрип пера и его собственное, участившееся дыхание. Арсений перевёл взгляд на следующий набор пляшущих символов. Сконцентрироваться было мучительно трудно. Несносные буквы убегали, текли как ртуть. Но архивариус сдаваться не привык. Просто продолжил вглядываться, чувствуя, как начинает ныть переносица от непривычного напряжения.

«День третий. Всё вернулось. Дело, которое считали провальным, выиграно. Деньги пришли. Оля сказала „да“. Кажется, я счастлив. Только по ночам теперь снятся ужасные сны. Я стою у того же фонаря, а мимо проезжает серый экипаж. Кучер оборачивается. У него нет лица. Он кивает».

— День третий, — начал диктовать Арсений, и его голос сорвался. Он откашлялся. — Всё вернулось. Дело, которое считали провальным, выиграно…

Полина записывала, но её движения стали резче. Она почувствовала то, о чём писал Алексей. Леденящий ужас успеха, купленного ценой, которую ещё только предстояло узнать.

Каждая последующая запись давалась ещё тяжелее. Слова выплывали из тумана и снова тонули. Арсений прищурился, прижал ладонь ко лбу.

«День четырнадцатый. Начал забывать. Сначала мелочи: где оставил ключи, о чём договорились на совещании. Потом — лица коллег. Сегодня не узнал Олю. Она плакала. Я испугался не её слёз, а того, что смотрю на неё и больше ничего не чувствую. Словно взгляд упал на портрет. Он сказал — это нормально. Просто цена. Только чего? Что я отдал? Спросил его сегодня. Он рассмеялся. Говорит, я сам выбрал. „Всё, что угодно“ — это и есть ты. Твою память, твои связи, твою любовь. По кусочкам. Пока не останется пустое место».

— День четырнадцатый, — прошептал Арсений, и в его голосе впервые зазвучал неконтролируемый ужас. Он диктовал обрывками, сам с трудом осознавая смысл. — Начал забывать… лица… не узнал Олю… цена… «Всё, что угодно» — это и есть ты…

Рука Полины замерла. Чернильная клякса расползлась по бумаге. Она подняла на Арсения широко раскрытые глаза.

— Он… он отдал не что-то. Алексей отдал всего себя по частям.

Мужчина кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он вцепился пальцами в переплёт, словно пытаясь физически удержать ускользающий смысл. Надо было читать дальше. Узнать, где ключ. Где слабое место в этом чудовищном договоре.

Следующие страницы оказались ещё более размытыми. Будто память внука их клиентки к тому моменту уже сильно пострадала. Отрывочные фразы, обрывочные мысли.

«Кладь № 17… спросил у Него… говорит, там моё… что?.. не помню…»

«Увидел сегодня себя в зеркале витрины бутика. Я шёл, а отражение отстало на шаг. Потом повернулось и смотрело на меня. Только лицо было не моё, а чужое».

«Полина. Нет, не та. Другая. Из прошлого. Она знала. Предупреждала, но я не слушал. Где её дневник?.. Надо найти…»

— Стой, — резко сказала Полина. — Что он написал?

Арсений перечитал. Сердце у него бешено колотилось.

— «Полина. Нет, не та. Другая. Из прошлого. Она знала. Предупреждала».

Они переглянулись. В воздухе между ними повисло имя, которое было больше, чем имя — родовое проклятие, наследство. Лаура. Он писал о Лауре Лемерсье.

— Он выходил на неё, — прошептала Полина. — Искал её дневник. Как и мы. Значит… значит, пытался бороться не просто с забытьём. Он искал способ разорвать сделку. Знание о ней — уже оружие.

Арсений с новой яростью уставился в страницы. Теперь он не просто читал, а искал зацепку, пароль, адрес. Нашёл. Почти в самом конце, перед тем как записи окончательно сошли на нет, дрожащими, почти детскими буквами было выведено:

«Если читает кто-то другой… Ищите часовню. Ту, что при магазине „Мурашки“. Ключ — не ключ. Зеркало в зеркале. Там лежит моё „что угодно“. Может, ваше спасение».

Арсений откинулся на спинку стула, чувствуя, как с него градом льёт пот. Он был измотан, как после многочасового сражения. Но в груди затеплился крошечный, слабый огонёк — огонёк надежды и направления.

— Часовня, — выдохнул он. — При магазине «Мурашки». Это на Кузнецком?

Полина, всё ещё бледная, кивнула.

— Был такой… в старых путеводителях. Галантерейный магазин. Часовня при нём… для приказчиков и богатых покупателей. Её закрыли после революции, замуровали вход. Говорят, там до сих пор…

Она не договорила. Не нужно было.

Так нашли следующую точку на карте и поняли самую страшную деталь. Алексей не просто стал жертвой. Он был приманкой. Его «дело», дневник, его тоска были оставлены системой Хранителя Роскоши как ловушка для таких, как они. Для тех, кто начнёт копать. Кто захочет спасти себя или остальных. Она уже не просто защищалась, а охотилась на тех, кто посмеет пытаться противостоять её власти.

Тишина после последней фразы давила на уши, гудела в висках. Слова «охота» и «ловушка» повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Арсений всё ещё сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на побелевшие костяшки своих пальцев, вцепившихся в подлокотники. Физическая усталость была ничтожной по сравнению с моральным опустошением. Они не просто узнали правила игры. Полностью осознали, что игра ведётся не на жизнь, а на полное, тотальное небытие.

Полина первая пришла в себя. Она аккуратно закрыла свой блокнот, поставила ручку в подставку.

— «Мурашки», — проговорила она, и голос её был хриплым от напряжения. — Надо искать информацию. Не просто легенду, а точный адрес, план здания. Если часовня замурована, нужен вход. Или… — она посмотрела на лежащую на столе металлическую пластинку, — или то, что его откроет.

Арсений молча кивнул. Его мозг, привыкший к действию, уже лихорадочно искал точки приложения сил. Исторические справки, старые планы, возможно, даже архивы БТИ — всё, что могло сохранить память о замурованной комнате. Только была и другая, более тёмная дорога.

— Он писал о другой Полине, — тихо сказал Арсений. — О Лауре. Он искал её дневник. Нашли его, но пока что целиком не читали. Мы искали в нём способ выжить, а не… инструкцию.

Полина вздрогнула, будто от прикосновения к чему-то раскалённому.

— Ты хочешь снова его открыть? После того, как…

— После того, как мы поняли, что это может быть ловушка, — перебил он. — Да. Но теперь мы знаем, на что идём. Нам нужна не общая информация, а конкретика. Как она работала? Как заключались договоры? Где хранились залоги? «Кладь № 17» — это ведь её система и нумерация. Она всё это придумала. Или… адаптировала.

Он подошёл к книжному шкафу, к той самой полке, где лежали потрёпанные тома дневника Лауры Лемерсье. Не театральные записи, а личные. Он взял ту самую, зачитанную до дыр тетрадь 1879 года — начало её пути как посредницы.

— Мы искали в них боль и раскаяние, — сказал Арсений, возвращаясь к столу. — А надо искать — бухгалтерию.

Они сели рядом. На этот раз Полина не брала блокнот. Они листали страницы вместе, их плечи почти соприкасались, и это прикосновение было единственной точкой опоры в пропасти, что зияла перед ними.