Полина села в кресло, сняла ботинки и поджала под себя ноги. Она выглядела смертельно уставшей, но её ум работал.

— Для следующей атаки нужны информация и… свои артефакты. Не унаследованные. Созданные нами. Чтобы не играть по её правилам, а диктовать свои.

Она посмотрела на осколки зеркала.

— Начинаем с главного архива завтра? Будем искать других, кто сталкивался с этим? Кто мог что-то записать, но не был стёрт до конца?

Арсений кивнул. План рождался сам собой, логичный и неумолимый, как следствие всего, через что они прошли.

— Завтра. А сегодня… — он обернулся к ней. — Сегодня мы просто отдыхаем. Потому что завтра начинается настоящая работа.

Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Она доверчиво приняла её. Их пальцы снова сплелись. Только уже не в панике, не в попытке удержать ускользающую реальность, а в простом, твёрдом рукопожатии союзников.

Они потушили свет и вышли из кабинета, оставив за спиной портрет Лауры Лемерсье, которая, возможно, наконец-то, обрела покой. Впереди была длинная, трудная дорога, но они шли по ней вместе. Впервые за долгое время у них была не только цель «выжить», но и шанс. Пусть призрачный и совершенно безумный эту систему сломать.

Сон, тяжёлый и без видений, как погружение в густой смоляной котёл, отпустил его ближе к вечеру. Арсений открыл глаза в серых сумерках. Комната была погружена в сизую, неясную дымку — не ночную тьму, а именно предвечерний сумрак. Время, когда свет уже не борется с тенью, а сдаётся ей. Он провалился в забытьё на рассвете, едва добравшись до кровати, и проспал весь день. Теперь тело ломило, голова была тяжёлой, ватной, но сознание — пронзительно ясным. Буквально до боли.

Он поднял руки перед лицом. В тусклом свете отметины на ладонях казались темнее, чётче. Сеточка, овал. Шрамы, которые никогда не дадут забыть недавние события. Мужчина с трудом повернул голову и увидел, что дверь в комнату приоткрыта. Из-за неё доносился тихий звук — мерное, негромкое, но очень знакомое постукивание. Стук клавиш ноутбука.

Мужчина встал, натянул брюки, надел свитер и вышел в коридор. Свет из-под двери кабинета падал на полосатую дорожку. Он подошёл и заглянул внутрь.

Полина сидела за столом, упёршись подбородком в кулак. На экране был открыт сайт городского архива и несколько вкладок со старыми картами. Её лицо в голубоватом свете монитора казалось бледным и отрешённым, но пальцы быстро, почти машинально, печатали запросы.

— Тоже не вышло надолго заснуть? — хрипло спросил он.

Она вздрогнула, обернулась. В её глазах не было испуга. Только та же ясная, неутомимая сосредоточенность.

— Вышло. На шесть часов. А потом… встала как заведённая. Как будто кто-то щёлкнул выключателем внутри и сказал: «Хватит. Пора работать».

Брюнетка откинулась на спинку стула, потёрла переносицу и проворчала:

— И у меня тоже… этот фон. Тихий гул. Он не прекратился. Усилился и стал… направленным. Тянет не вглубь этого дома. На улицу и к твоей конторе.

Арсений молча кивнул. Он чувствовал то же самое — не звук, а тягу. Как будто после вчерашней битвы в нём настроился некий компас, стрелка которого намертво залипла на одном азимуте. На особняке его прапрадеда.

— У тебя есть ключ? — спросила Полина, уже зная ответ.

Он вернулся в свою комнату, достал из кармана пальто связку. Большой чугунный ключ с буквой «С» был холодным, как лёд, даже через ткань.

— Тогда пошли, — сказала она, вставая и глухо захлопывая крышку верного гаджета. — Пока на улице не слишком темно и этот гул не превратился во что-то менее терпимое.

Они вышли в осенний вечер. Воздух был холодным, колючим, пахнущим опавшей листвой и далёким дымком. Фонари на Пречистенке уже зажглись, отбрасывая на брусчатку длинные, беспокойные тени. Идти было недалеко — всего три дома. Но каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, чётким стуком. Будто они шли не по тротуару, а по барабанной перепонке уже засыпающего города.

Заброшенный особняк Столяровых в сумерках выглядел ещё более неприютно. Глухие окна поглощали свет фонарей, словно это были не стёкла, а куски чёрного бархата. Ключ с трудом вошёл в замок, с глухим скрежетом провернулся. Дверь поддалась, и на них пахнуло тем самым, знакомым запахом — пыли, забвения и чего-то ещё… Сухого, нетленного холода.

Молодые люди переступили порог, и тишина приёмной поглотила звуки улицы. Здесь было темно. Только слабый отсвет фонаря падал через разбитое окно, освещая кружащие в луче пылинки.

— Здесь ничего нет, — прошептала Полина, и её голос был поглощён гулкой пустотой. — Это фасад. Настоящее… внизу.

Девушка уже шла к узкой двери в задней стене, ведущей в подвал. Арсений достал фонарик. Луч, словно жидкое серебро, разрезал тьму на ступенях. Пронизывающий холод. Тот самый, системный, тут же пополз им навстречу, обвивая лодыжки и цепляясь за одежду.

Они спустились по каменной лестнице и замерли от удивления. Луч фонарика скользил по полкам, заставленным немыми свидетелями. Часы, зеркальце, башмачки, нож… «Кабинет курьёзов». На центральном столе, под стеклянным колпаком, ждала папка с роковой надписью. На дальней стене — едва заметная щель и отпечаток ладони.

Арсений приложил свою правую ладонь — со шрамом от камня — к холодной поверхности. Полина накрыла её своей рукой. Раздался тихий, глубокий гул, и щель словно расступилась…

Они стояли на пороге арсенала, который завещал им предок. Время суток — вечер, граница между днём и ночью — идеально отражало их состояние: между сном и бдением, между шоком прошлой битвы и готовностью к новой.

— Пошли, — сказал наследник владельца дома, и его голос в подвальной тишине прозвучал как присяга. — Пора получить наше наследство.

Они шагнули в проём, и прохладный, сухой воздух ударил им в лицо, пахнущий уже не плесенью, а чем-то иным. Благоухал старыми чернилами, кожей и слабым, едва уловимым ароматом ладана, как в давно закрытой церкви.

Проход оказался коротким, всего в несколько шагов, и вывел их в небольшое, почти квадратное помещение. Это была не комната, а скорее камера-сейф. Стены были выложены тёмным, отполированным до блеска камнем, в котором тускло отражался луч фонаря. В центре возвышался один-единственный стол из тёмного дерева, а вокруг, в нишах, располагались предметы.

Это были не просто «курьёзы», как в основном подвале. Здесь всё было иначе. Каждый предмет лежал на отдельной бархатной подушке, под стеклянным колпаком или внутри небольшого, инкрустированного обсидианом ларца. Чувствовалась не коллекция, а эффективный арсенал.

Арсений направил луч ближе и удивлённо проронил:

— Смотри.

На первой подушке лежала пара перчаток из тончайшей чёрной кожи. Но материал был странным. Казалось, он поглощал свет, а не отражал его. Рядом находилась пояснительная записка на пожелтевшей бумаге: «Перчатки свидетеля Г. Притупляют ощущение „холода“. Внимание! Носить не более часа. Иначе начинают „прилипать“ к коже».

— Защита, — прошептала Полина. — Примитивная, но…

На следующем постаменте покоился компактный, складной бронзовый угломер с хитроумными визирами и крошечными, тёмными линзами. Записка: «Угломер Л. Видит искажения пространства, связанные с „дверями“ и узлами системы. Наводить непосредственно на источник холода».

— Инструмент обнаружения, — сказал Арсений, чувствуя, как в груди разгорается что-то похожее на надежду.

Предок не просто собирал, он анализировал и систематизировал.

Они двигались дальше. Фляга из матового серебра с гравировкой в виде спирали с надписью на табличке «Дистиллированная память". Собрана из росы на окнах домов, где произошло „стирание“. Крайне нестабильна. Может временно вернуть фрагмент утраченной памяти свидетелю, но ценой сильной мигрени и временной потери ориентации у того, кто её применит».

Пачка плотной бумаги, пропитанная каким-то составом, от которой пахло полынью и медью с пояснением: Бланки для «зеркальных» контрактов. Чернила на основе сажи от сожжённых зеркал. Могут создать временное, контролируемое отражение сделки для её анализа. Опасно'.