— Для начала, — сказал Арсений, и его голос приобрёл твёрдость, которую он сам в себе не ощущал, — нам нужны все детали, которые вы можете вспомнить. Место работы Алексея, его маршруты, что ваш внук делал, с кем общался в последние дни перед… исчезновением. Всё. Даже то, что кажется незначительным.

— А, во-вторых, — добавила Полина, её взгляд стал прямым и не дающим спуску, — вам нужно быть готовой к тому, что мы можем найти или не найти. Иногда правда… она не для слабонервных. Порой её просто нет. Либо она настолько чудовищна, что память оказывается милосерднее.

Старушка медленно кивнула. Слёзы высохли. В глазах, выцветших от горя, зажёгся слабый, но решительный огонёк надежды и борьбы.

— Я готова. Мне уже нечего терять, кроме памяти о нём. Я не позволю им забрать ещё и это.

В этот момент свет в кабинете едва заметно померк, ровно на один удар сердца, будто огромная крылатая тень скользнула за окном. Все трое инстинктивно подняли глаза к плафону. За окном царило серое, совсем обычное пасмурное октябрьское небо.

Это был не сбой в сети. Электричество не моргнуло ни в одной другой комнате. Это было явное и недвусмысленное напоминание о том, что им следует во всём полагаться на факты, собственный здравый смысл и критическое мышление.

Система, которую они вчера так яростно атаковали в её прошлой, зеркальной форме, не была уничтожена. Она была жива. Работала не только с призраками позапрошлого века. Она действовала здесь и сейчас. Их первое же, ещё не начатое дело, уже привлекло её внимание. Холодный, безликий механизм обратил на них свой пустой взгляд.

Игра началась по-настоящему. Теперь ставки были иные. Уже не их собственные души, а чужие. И это в тысячу раз страшнее.

Вера Семёновна поднялась, её движения были медленными, будто каждое стоило невероятных усилий. Она взяла свой потёртый портфель и, к удивлению Арсения и Полины, не направилась к двери. Старушка на мгновение словно задумалась, после чего снова подошла к столу. Её пальцы, узловатые от возраста и холода, с трудом расстегнули застёжки.

— Я вам не всё показала, — прошептала она так тихо, что они оба наклонились. — Боялась, не поверите, как все остальные. Решите, что я окончательно тронулась умом.

Она вынула из портфеля не папку с документами, а небольшой свёрток, завязанный в обычный полиэтиленовый пакет. Внутри что-то было аккуратно завёрнуто в полинявший лоскут грубой льняной ткани. Развязав узелок, она высыпала содержимое на стол рядом с чашкой.

Предметов оказалось два.

Первый — потрёпанная записная книжка в чёрном кожаном переплёте, углы стёрты до картона.

Второй — плоская, тусклая металлическая пластинка размером с крупную монету. На ней была выгравирована надпись: «К. М. Кладь № 17».

— Это я нашла в кармане его старой куртки, — голос старухи дрожал. — Ту, в которой он копался на даче за неделю до… до того дня. Больше в карманах ничего не было. Ни денег, ни ключей. Только это. Я… я даже в полиции её не показывала. Потому что, когда я принесла эту пластинку следователю, он посмотрел на неё, покрутил и сказал: «А что это? Пуговица какая-то?». И просто отложил в сторону. Будто… Будто не видел надписи. А она же вот, смотрите!

Она ткнула пальцем в гравировку. Арсений и Полина переглянулись. Эффект был знакомым: предмет, связанный со сделкой, для посторонних выглядел пустым, незначительным. Но для тех, кто уже сталкивался с мистическими событиями на Кузнецком мосту и с Хранителем Роскоши он всегда нёс информацию.

— А книжка? — спросила Полина, уже не скрывая жгучего интереса.

— Дневник… или что-то вроде того. Его почерк. Но я… я не смогла её читать. — В глазах Веры Семёновны мелькнул настоящий ужас. — Там буквы пляшут. Слова расплываются. Я открываю страницу, вижу строчки, а через секунду они уже пустые. Будто чернила исчезают на глазах. Но он его вёл ежедневно. Я знаю точно, что вёл!

Арсений осторожно взял книжку. Кожа переплёта была холодной и сухой, как змеиная кожа. Он приоткрыл её. На первой странице чётким, немного угловатым почерком было выведено: «А. В. Для памяти. Начало отсчёта». Он попытался прочесть следующую строку, но буквы действительно поплыли у него перед глазами, сливаясь в серые, нечитаемые пятна. Он резко закрыл тетрадь.

— Он пытался бороться, — тихо сказал Полина. — Что-то понял и начал записывать. Только призрачная система яростно защищает себя. Она стирает не только человека, но и его следы. Даже собственноручные записи.

— Возьмите, — вдруг просто сказала Вера Семёновна, отодвигая от себя и пластинку, и книжку. — Мне они уже не помогут. А вам… может быть. Если вы, правда, будете искать. Только найдите его. Не дайте ему… совсем исчезнуть.

Она посмотрела на них последним, бездонным взглядом, в котором было всё: и мольба, и отчаяние, и та самая последняя надежда, за которую цепляется тонущий.

— Я буду ждать ваших вестей. Вы знаете, где я живу.

Только тогда она повернулась и вышла из кабинета, оставив их наедине с двумя загадками на столе и неподъёмной тяжестью принятого решения.

Глухая, точно бархатная тишина, воцарившаяся после ухода Веры Семёновны, оказалась обманчивой. Она не была пустой, как грозовое облако перед разрядом молнии. Воздух в кабинете, казалось, всё ещё вибрировал от её отчаянного шёпота и от того беззвучного вопроса, что повис между Арсением и Полиной: «И что теперь?».

Мужчина закрыл дверь, повернулся и прислонился к косяку, закрыв глаза. В висках стучало. Не от усталости, а от переизбытка информации, от давления ответственности, которая легла на плечи внезапно и неотвратимо, как мокрая шинель.

— Ну что, архивариус, — раздался голос Полины. Она стояла у стола, собирая чашки. Движения её были резкими, отрывистыми, выдавая внутреннее напряжение. — Где твой знаменитый порядок? С чего начнём изучение? Со сводок МВД о пропавших без вести или с гороскопа?

— С адреса, — ответил Арсений, не открывая глаз. Он мысленно прокручивал рассказ старухи, вычленяя точки опоры. — Она упомянула съёмную квартиру. Хозяйка, которая «ничего не знает». Это первая точка, где реальность столкнулась с аномалией. Туда и поедем.

— Прямо сейчас? — в голосе Полины прозвучало сомнение. — У нас нет ни мандата, ни даже внятного плана. Мы что, представимся: «Здравствуйте, мы изучаем случаи стирания людей из памяти, можно к вам?»

Арсений открыл глаза и посмотрел на неё. В её взгляде он увидел не трусость, а здравый прагматизм. Она была права. Они были не сыщиками, а… кем? Параноиками с доступом в архив?

— У нас есть кое-что получше мандата, — сказал он, отталкиваясь от косяка и подходя к столу. Он взял блокнот, в который записывал показания Веры Семёновны. — У нас есть её боль, право на правду. А ещё… — он потянулся к стопке старых справочников, — у нас есть «Вся Москва» за прошлый год. Если Алексей снимал квартиру, он где-то оставил след. Хотя бы в объявлениях.

Он говорил это больше для себя, чтобы вернуть привычный ритм. Привычные точки стабильности внутри любой временной, пространственной или мистической аномалии: поиск информации, фиксирование и систематизация. Это была его стихия. Хаос всегда трусливо отступал перед колонками данных.

Полина молча наблюдала за ним минуту, потом вздохнула и кивнула.

— Ладно. Ищем адрес. Если хозяйка выгонит нас с полицией, виноват будешь ты.

— С полицией не выгонит, — пробормотал Арсений, уже листая пожелтевшие страницы. — Если система работает так, как мы думаем, то полиция… её просто не увидит. Как и все остальные.

Эта мысль была одновременно ужасной и освобождающей. Они действовали в слепой зоне официального мира. Здесь не было правил. Были только последствия.

Через час у них на столе лежало три возможных адреса, почерпнутых из онлайн-архивов объявлений и старых записей Веры Семёновны, которые та дрожащей рукой набросала на клочке бумаги перед уходом. Все адреса были в соседнем районе, в тихих, неброских домах конца XIX века, давно превращённых в доходные квартиры.