— Система, — сказал Арсений, отломив взгляд от пустого коридора. Голос его прозвучал глухо, но в нём прорезались привычные нотки аналитика, цепляющегося за работу как за якорь. — В дневнике семь записей о сделках. У нас один залог. Шесть — в неизвестности. Если ключ от шкатулки, то в ней должны быть остальные. Или… указание, где их можно обнаружить.

Полина молча кивнула, её взгляд скользнул по стенам буфетной, по грубым полкам с потёртым фарфором. Дом был слишком большим. Искать вслепую было настоящим безумием.

— Не здесь, — отрезала она, будто уловив его мысль. — Не в служебных комнатах. Это было бы… непочтительно. Для неё эти вещи были не хламом. Они были свидетельством. Грехом, что нужно прятать, но который нельзя уничтожить.

Она говорила о Лауре так, словно знала её лично. Может, и знала через этот проклятый дар чувствительности, через кровь.

— Тогда где? — Арсений не стал спорить. Он уже принял её правила этой странной игры. — В кабинете мы уже были. Там только зеркало и портрет. В жилых комнатах? В спальне?

Полина нахмурилась, прикрыв глаза. Она снова слушала дом. Арсений видел, как под тонкой кожей на её виске пульсирует тонкая голубая жилка.

— Нет… Слишком личное. Слишком… уязвимое, — она открыла глаза, и в них мелькнула догадка, холодная и неприятная. — Библиотека или домашний архив. Место, где хранятся истории. Где память — это профессия.

Её слова ударили в него с неожиданной силой. Место, где хранятся истории. Он сам был таким местом: ходячим, дырявым архивом.

— В кабинете были книжные шкафы, — сказал он, вспоминая тёмные массивы дерева под потолком. — Но это слишком… на виду.

— Не на виду, — поправила его Полина. — Сокрыто в открытом. Как портрет над камином. Как зеркало. Никто не станет искать тайник среди других книг.

Логика, наконец, начала прорастать сквозь порождённые её мистической интуицией откровения. Это странным образом успокоило Арсения. В этом был смысл. Даже порядок. Пусть и сильно извращённый.

Они снова пошли по холодному коридор. Проскользнули мимо зияющей двери в кабинет. Оттуда по-прежнему веяло сонным, но бдительным холодом. На этот раз Полина повела его направо, к узкой, неприметной двери. Она открылась со скрипом, впустив их в помещение поменьше, заставленное стеллажами с книгами и папками. Это была не парадная библиотека, а что-то вроде рабочего архива семьи Лемерсье. Воздух здесь пах иначе. Не тленом, а старой, добротной мебелью, чернилами и бумагой.

— Здесь, — Полина обвела комнату взглядом. — Он сильнее. Я говорю про холод ключа в твоём кармане… Он здесь охотно отзывается.

Арсений вынул улику из кармана брюк. Да, пульсация осколка в кармане стала чуть отчётливее, синхронной с холодком металла в его ладони.

Они стояли посреди комнаты, окружённые молчаливыми стеллажами. Сотни томов, сотни коробок. Тут можно провести годы и не добиться нужного результата.

— Она была методична, — тихо сказал Арсений, глядя на аккуратные корешки. — Как и все, кто боится собственных секретов. Значит, и прятала с умом. Не в случайной книге, а по какому-то принципу.

Принцип им ещё предстоит отыскать. Ненайденный ответ висел в воздухе архивной комнаты, как требующая разгадки тайна. Арсений медленно обошёл стеллаж, его пальцы скользнули по корешкам. Своды законов, сборники указов, труды по юриспруденции. Лаура Лемерсье окружила свои секреты параграфами и статьями. Удивительно коварный и слегка ироничный саркофаг для тайных сторон её жизни из буквы закона.

— Не в книгах, — тихо сказала Полина. Она стояла на одном месте, глаза закрыты, будто прислушиваясь к тишине. — Книги… это стены. Фасад. Тайник в них, как средневековый клад монахов в соборе. Но вход… вход где-то в основе.

Она открыла глаза и посмотрела на тяжёлый дубовый письменный стол, заваленный папками и конторскими книгами с выцветшими корешками.

— Там, — её голос прозвучал без колебаний. — Где она вела расчёты, сводила баланс изо дня в день. Не только денежный.

Арсений подошёл к столу. На столешнице, под слоем прозрачной стеклянной пластины, пожелтевшей от времени, лежал огромный лист ватмана с планом первого этажа усадьбы. Чернильные линии, пометки. Только не это привлекло внимание архивариуса. В углу, почти под самым стеклом, лежала небольшая, потрёпанная записная книжка в кожаном переплёте, похожая на его блокнот. Рядом с ней покоилась подставка с чёрным, окаменевшим от времени пером и небольшое медное пресс-папье в виде старинной печати.

Он убрал всё лишнее с поверхности. Потом крайне осторожно приподнял край стеклянной пластины. Хрустальный звон, тонкий и чистый, разнёсся по комнате. Под ней, прямо на плане, в том месте, где был обозначен кабинет, кто-то давным-давно поставил маленькую, аккуратную чёрную точку. Рядом, едва заметными, выцветшими чернилами, было выведено: «Ключ у Дарины».

— Дарина, — прошептала Полина, подходя ближе. — Ключница. Прабабушка рассказывала… У Лауры была верная служанка, чуть ли не подруга. Она умерла… в один год с ней. В 1883-м.

— «Ключ у Дарины», — повторил Арсений. Он посмотрел на ключ в своей руке, затем на точку на плане. — Это не про этот ключ. Это… указание. Место, где хранится настоящий ключ или сама шкатулка? — спросил Арсений, вглядываясь в план.

Он почувствовал, как холод осколка в кармане усилился, стал почти болезненным. Они приближались, и «Он» это чувствовал.

Полина молча ткнула пальцем в крошечное помещение в дальнем конце коридора, возле чёрного хода:

— Возможно. Нам нужна комната для прислуги.

— Нам нужно туда, — сказал Арсений. Но его ноги не слушались. Холод, исходивший от осколка, теперь был похож на ледяную глыбу в кармане, тянувшую вниз. — Только… Он не позволит просто так дойти.

Полина взглянула на него, и в её глазах он увидел то же понимание. Страх, да. Но за ним непобедимое упрямство. То самое, что заставило её сунуть руку в печь.

— Он не хозяин в этом доме, — сказала она, и её голос дрогнул лишь на мгновение. — Всего лишь, как и мы. Просто арендует дольше и платит другой валютой.

Она решительно шагнула к двери. Арсений, превозмогая леденящую слабость, последовал за ней. Коридор встретил их гробовой тишиной. Но это была не пустота. Это была притаившаяся, внимательная тишина. Воздух стал гуще, запах пыли сменился тем самым сладковатым запахом увядших цветов, что витал в кабинете.

Когда они поравнялись с дверью, она приоткрылась. Всего на пару сантиметров. Из щели потянулся струйка того же серого, холодного тумана. Полина замерла. Арсений почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он сжал ключ в одной руке, другой нащупал осколок в кармане. Стекло прожигало кожу холодом.

— Не смотри, — прошептала Полина. — Иди. Спиной к нему и ни в коем случае не оборачивайся.

Она говорила так, будто знала правила этой игры. Может, интуиция подсказывала или кровь. Они зашагали дальше мимо. Арсений чувствовал на затылке тяжёлый, невидимый взгляд. В ушах зазвенело. В нос ударил резкий запах гари и конского пота. Он услышал за спиной скрип колёс по булыжнику, совсем близко…

— Не оглядывайся! — резко бросила Полина, хватая его за локоть.

Её пальцы были ледяными клещами. Они почти бежали, спотыкаясь о половицы, пока не достигли узкой, тёмной двери в конце коридора. Полина, дрожащими руками, вставила ключ из связки в замок. Тот поддался с громким, ржавым щелчком.

Комната Дарины оказалась крошечной. Окно, забитое досками, кровать с провисшей сеткой, комод. Тут невыносимый холод. Холод не пустоты, а горя, вмёрзшего в стены.

Девушка, не раздумывая, подошла к комоду и потянула верхний ящик. Тот не двигался. Не запертый, а будто примёрзший.

— Помоги, — бросила она Арсению.

Он упёрся плечом в комод, она тянула ручку ящика. Дерево скрипело, протестуя. И вдруг раздался оглушительный «щёлк». Они победили. Ящик выдвинулся на пару сантиметров. Внутри, на пожелтевших кружевах, лежала маленькая, простенькая деревянная шкатулка. На крышке была выжжена та же монограмма — «Л. Л.». И зияла чернотой небольшая замочная скважина.