— Ладно, — он отодвинул злополучный мешок ногой под стол, в самую глубокую тень. — Завтра начнём с самого начала. Систематизируем архив Петра Столярова из папок. Сопоставим его записи с тем, что знаем сами. Составим таблицу. А потом… потом посмотрим.

Они закончили уже под утро. Первые птицы за окном начали перекликаться, когда Полина потянулась и сонно прошептала:

— Спать. Хотя бы пару часов.

Арсений кивнул. Они потушили свет и разошлись по комнатам, оставив на столе разложенные артефакты, журнал с записями и тот самый мешок, что лежал в тени, тихо пульсируя немой, страшной тайной.

Наследник Петра Столярова закрыл дверь своей комнаты, прислонился к ней спиной и закрыл глаза. Перед мысленным взором тут же всплыли узоры из полированного камня, отблески бархата и тот смутный, давящий силуэт книги. «Логика Забвения». Название отдавалось в висках тяжёлым, мерным стуком. Забвение, логика, память и голоса.

Он повалился на кровать прямо поверх покрывала, не раздеваясь. Усталость, отложенная адреналином и азартом исследования, накрыла с головой, как тяжёлая волна. Только долгожданный сон всё не приходил. Он лежал в темноте и чувствовал шрам на ладони. Тот был холодным, как камень в подвале особняка, как металл угломера, как страницы того самого фолианта, созданного его предком.

«Приложи его к обложке, когда будешь готов услышать голоса мёртвых, — снова всплыли слова из сопроводительной записки Петра к созданному ему артефакту. — Чьи голоса? Петра Столярова? Его несчастных клиентов? Лауры? Или всех, чью память система высосала за эти столетия, превратив в топливо для своего бессмысленного, вечного существования»?

Арсений повернулся на другой бок, уткнувшись лицом в прохладную подушку. Он не был готов. Только также понимал, что готовность может никогда не прийти. Это как прыжок в ледяную воду. Можно сколько угодно долго мёрзнуть на берегу, но рано или поздно надо либо нырнуть, либо уйти. Они не могли уйти. Значит, оставалось только нырять. Правда, предстояло предварительно изучить карту глубин, которую оставил предок.

Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Полина, вероятно, уже спала, или так же, как и он, лежала в темноте. Тоже вслушивалась в новый, приглушённый гул системы и в тишину, исходящую от запертого в мешке фолианта.

Он снова перевернулся на спину и задумался, глядя в потолок. Завтра они начнут с архива. С сухих, безэмоциональных строчек отчётов и дневниковых записей. Сопоставят факты. Попробуют понять не только как работает система, но и зачем. Какая логика, какая цель стоит за этим механическим сбором душ, за чудовищной бухгалтерией забвения?

Мысль о цели успокаивала. Она возвращала всё в привычное русло: анализ, систематизация, поиск причинно-следственных связей. Это была его стихия. Пока они занимаются этим, им не нужно думать о призраках, о голосах, о том, что значит «быть готовым».

Последним, что он помнил перед тем, как провалиться в короткий, тревожный сон, был образ. Он и Полина сидят за столом, перед ними разложены пожелтевшие листы. На краю стола лежит всё ещё в тени тот самый мешок. Молчаливый, тяжёлый, полный обещаний и угроз. Их следующая битва будет уже сражением не с тенью на улице, а с прошлым, надёжно замурованным в бумагу. Это казалось почти безопасным. Только вот настораживало это бескомпромиссное «почти».

Сон был коротким, обрывистым и полным теней. Арсений проснулся от того, что его правая ладонь горела. Не болью, а странным, глубоким холодом, который шёл изнутри. Будто шрам стал окном в ледяную бездну. Он сел на кровати, сжав и разжав кулак. Ощущение медленно отступило, оставив после себя лишь лёгкое, неприятное покалывание, как после удара током.

За окном было серое, промозглое утро. Шесть часов. Он проспал меньше двух часов, но чувствовал себя отвратительно бодрым. Тем неестественным видом бодрости, который бывает перед похоронами или перед экзаменом, от которого зависит вся жизнь.

Из-за приоткрытой двери донёсся аромат сладкой домашней выпечки и свежего кофе. Горячего, горького, настоящего. Арсений поднялся и быстро прошёл в ванную комнату. Там он торопливо ополоснул лицо ледяной водой в раковине. Она на миг показалась тёплой по сравнению с холодком в ладони. Потом вернулся в коридор.

Полина сидела на кухне. На столешнице стояло блюдо со свежими слоёными булочками. Явно домашними. Когда брюнетка успела их испечь? Откуда знала, что я скоро приду?

В одной руке у неё была дымящаяся кружка, в другой девушка деловито листала одну из папок, принесённых вчера из подвала. На ней были те же самые, не сменённые с вечера джинсы и свитер, волосы собраны в небрежный пучок. Под глазами залегли синеватые тени. Видимо, Полине не удалось отключиться и на жалкие пару часов.

— Не спала? — хрипло спросил Арсений, наливая себе кофе.

— Час, — коротко ответила она, не отрываясь от текста. — Потом встала. Мозг отказывался выключаться. Мешал этот невыносимый гул… Он не стихает. Более того, ты заметил, что шум стал… структурированным?

Мужчина подошёл ближе, заглянул через её плечо. На пожелтевшем листе был не отчёт, а схема. Нарисованная от руки, дрожащими, но уверенными линиями. Схема Кузнецкого моста, с отмеченными точками: «Фонарь (место контакта)», «Магазин 'Мурашки» (узел/кладовая)«, 'Дом Юсуповых (?)», «Банк (шлюз?)». От каждой точки шли стрелки к центру, где было начертано одно слово: «ЯДРО». И вокруг этой зоны располагались концентрические круги, как на срезе дерева, с подписями: «Сфера влияния (забытые)», «Сфера действия (активные сделки)», «Сфера доступа (посредники, смотрители)».

— Он картографировал систему, — прошептал Арсений, и в его голосе прозвучало неподдельное восхищение, смешанное с ужасом. Пётр Столяров не просто собирал артефакты. Он строил теорию. Мой предок пытался понять архитектуру врага.

— Это только начало, — сказала Полина, откладывая схему и беря следующую папку. — Здесь… списки. Имена. Даты. Большинство имён зачёркнуто. Рядом пометки: «Стёрт», «Исчез», «Смотритель», «Неудача».

Они перенесли кофе, выпечку и папки в их рабочий кабинет и поставили на небольшой кофейный столик для посетителей. Стол, ещё вчера вечером заваленный артефактами, теперь превращался в архивный. Они сели друг напротив друга и начали работу. Методично, без лишних слов, как два криминалиста, распутывающие дело вековой давности.

Арсений читал дневниковые записи, вычленяя факты, даты, последовательность событий. Полина, с её обострённым восприятием, искала в тексте подтекст. Наследственного медиума интересовали эмоции, страхи, намёки на то, что не было сказано прямо.

Час за часом картина прояснялась и усложнялась одновременно.

Пётр Столяров вышел на систему через Лауру Лемерсье, как и они. Только его подход был иным. Он не пытался сразу разорвать сделку или спасти жертву. Сначала наблюдал и фиксировал. Он установил, что «стирание» происходит не мгновенно, а волнами, словно система имеет некий «цикл обработки». Что между заключением договора и полным забвением есть промежуток. Он может длиться от нескольких дней до нескольких недель. В течение этого периода жертва уже теряет связь с миром, но ещё физически присутствует в нём, как привидение. Он называл это «фазой призрака».

— Смотри, — сказала Полина, тыкая пальцем в запись. — Он пишет, что в «фазе призрака» человек становится невидим для большинства, но… его могут видеть другие «призраки». Все те, кто находится «на грани системы». Как мы, как Лаура.

— Значит, Алексей… — начал Арсений.

— Мог быть ещё в этой фазе, когда его бабушка приходила к нам, — закончила Полина. — Он уже исчезал, но не полностью. Её память, упрямая связь с ним… она могла быть якорем, который замедлял процесс.

Арсений и Полина переглянулись. Это была новая, болезненная надежда. Если «фаза призрака» реальна и имеет протяжённость во времени, значит, возможно, не только предотвратить стирание, но и обратить его вспять. Если успеть вмешаться в этот промежуток.