Он зажмурился, тряхнул головой. Видение исчезло. Но теперь в зеркале, в самом центре паутины трещин, что-то отражалось. Не комната. Смутный силуэт. Женская фигура в длинном платье, стоящая спиной. Лаура? Перед ней… перед ней, будто по другую сторону стекла, смутно угадывалась мужская фигура в старомодном сюртуке. Пётр Столяров. Его прадед. Они были обращены друг к другу, но между ними зияла чёрная пропасть трещины, рассекавшая зеркало пополам.

— Они здесь, — пробормотал Арсений. — Они заперты в нём.

Полина кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Потом её взгляд упал на ящик в нише. Она резко, почти отчаянно, наклонилась, схватила его и оттащила на середину комнаты, подальше от зеркала. Металл скрежетал по полу.

Ящик был не заперт. Засов легко поддался. Внутри, на бархатной, истлевшей подкладке, лежали три предмета. Толстая тетрадь в кожаном переплёте с потёртым тиснением. Стальное перо с ржавым наконечником. Ещё — небольшая, изящная дамская перчатка из чёрного кружева. Такая хрупкая, что, казалось, она рассыплется от прикосновения.

Полина осторожно взяла тетрадь. Кожа была холодной и сухой, как кожа мумии. На обложке, вытисненными поблёкшими золотыми буквами, значилось: «L. L. Journal. 1879–1883».

— Это он, — прошептала она. — Дневник Лауры.

Они переглянулись. Ветер за окном выл чуть громче. Тени в комнате сгустились. Большое зеркало на стене продолжало молча взирать на них своей слепой, треснутой чернотой, будто давая им время. Время прочесть исповедь. Время понять, в какую именно игру их втянули. И время осознать, что отсчёт уже пошёл.

Арсений потянулся и взял перчатку. В тот момент, когда его пальцы коснулись кружева, в висках резко застучало, а в ушах пронесся далёкий, искажённый женский шёпот, словно из глубокого колодца:

«…первый долг… самый тяжкий…»

Он выронил изящную вещицу, и она бесшумно упала на пол. Зеркало на стене тихо зазвенело, будто гигантский осколок стекла.

Полина, побледнев ещё больше, раскрыла дневник на первой странице. Поблёкшие чернила, изящный, чёткий почерк. Дата: 10 сентября 1879 года. Первая строчка:

«Сегодня я заключила Договор. Господин N. больше не существует для мира. А мир — для него. Хранитель доволен. А я… я чувствую, как что-то внутри меня умерло. Навсегда».

Они сидели на холодном полу, под безжалостным взглядом портрета Лауры и её чёрного, треснутого зеркала, и понимали, что только начали читать приговор, вынесенный им обоим более века назад.

Что обратного пути уже нет.

Холод от зеркала не отступал, даже когда они, словно ошпаренные, вырвались из кабинета, прихватив ящик. Он висел в воздухе коридора тяжёлым, сырым маревом. Полина, не включая света, провела Арсения через тёмную столовую в маленькую заднюю комнату. Та, судя по аромату кофе и старого печенья, служила когда-то буфетной или комнатой для прислуги. Здесь пахло проще — пылью и забвением, а не той сладковатым тленом прошлого, как в кабинете.

Она поставила ящик на грубый деревянный стол, щёлкнула выключателем. Зажглась люстра с матовым плафоном, отбрасывающая жёлтый, неестественно живой свет на их бледные лица.

— Здесь… меньше пронизывающего холода, — выдохнула она, машинально потирая руки. — Он не любит эти комнаты. Здесь ещё пару лет назад жили мои дальние родственники.

Арсений молча кивнул. Его взгляд был прикован к ящику. Теперь, вне гипнотического влияния зеркала, страх сменился жгучим, почти болезненным любопытством. Осколок в его кармане сейчас никак себя не проявлял. Просто кусок зеркала, ничего необычного в нём он не заметил.

— Что будем делать? — спросил мужчина, и его голос прозвучал непривычно громко в тишине.

— Что в дневнике сказано, то и будем, — отрезала Полина, снова обретая знакомую ему резкость. Только теперь в ней не было высокомерия. Лишь лихорадочная решимость загнать свой страх в действие. — Ты аналитик. Читай, ищи закономерности, связи. Я… я буду чувствовать. Если начнёт «затягивать» потусторонний мир, мы сразу остановимся, — она показала мне небольшой флакончик из тёмного хрусталя, закупоренный гранёной пробкой.

Полина открыла ящик и вынула тетрадь. Кожа переплёта в жёлтом свете казалась шкурой давно умершего чудовища. Они сели друг напротив друга. Брюнетка открыла дневник на следующей, после первой, записи. Почему-то перелистнула первую, катастрофическую страницу. Арсений это заметил, но ничего не сказал.

'12 сентября 1879 года.

Второй. Купец первой гильдии, К. Терял состояние на бирже. Хранитель предложил ему неслыханную удачу в сделках. Взамен — его имя должно исчезнуть из всех контрактов, из памяти деловых партнёров. Он согласился, не колеблясь ни секунды. Залог — его перстень-печатка. Когда я взяла его, мне показалось, что на миг увидела конторы, горы бумаг… и бездну одиночества. Он не понял, что слава и забвение — две стороны одной медали. Глупец'.

— Залог, — пробормотал Арсений, записывая в блокнот, который достал из внутреннего кармана. — Личная, значимая вещь. Плата — не физическая смерть, а стирание из памяти социума.

— Не только, — тихо сказала Полина. Она закрыла глаза, положив ладонь на открытую страницу. — Тут… больше. Когда она это писала… не просто регистрировала. Отчаянно сопротивлялась. Как будто чернила жгли ей пальцы. Ненавидела каждый росчерк пера.

Полина открыла глаза и перевернула несколько страниц. Её пальцы замерли на записи, датированной несколькими месяцами позже.

'15 марта 1880 года.

Сегодня в зеркале я видела Его. Не клиента. Другого. Петербуржца. Детектива. Он рассматривает улики с видом человека, который верит только в логику и отпечатки пальцев. Он ищет. Ищет нас. Его взгляд… твёрдый. Чистый. В нём нет той жадной пустоты, что в глазах тех, кто приходит ко мне. Он опасен. Не для Хранителя. Для меня. Потому что, когда он посмотрел в мою сторону… А ведь никак не мог меня видеть! Это невозможно! Мне… мне стало страшно не за себя. Мне стало страшно за него'.

Арсений замер. В висках застучало. Петербуржец. Детектив.

— Столяров, — выдохнул он. — Пётр Столяров.

Полина посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде жалости.

— Твой предок. Она его видела. Знала, что он охотится. И… что-то чувствовала к нему.

— Не может быть, — автоматически пробурчал Арсений, но мысль уже зажглась, обрастая чудовищными подробностями. Его прадед не просто расследовал дело. Он вышел на Лауру. И между ними возникла… что? Связь? Вражда? Нечто, что заставило её, посредницу Хранителя, бояться за него?

— Читай дальше, — приказала он, и голос его сорвался.

Полина кивнула и перевернула ещё страниц двадцать, пробегая глазами по строчкам, пока не нашла то, что искала. Запись была короче, отрывистее, почерк нервным.

'10 октября 1882 года.

Он здесь. В Москве. Расследует исчезновение того глупца с перстнем. Он близко. Слишком близко. Хранитель молчит, но я чувствую Его внимание. Оно стало… заинтересованным. Как будто Он нашёл нового, интересного игрока. Я должна предупредить Столярова. Но как? Это будет нарушением Договора. Цена… Далее несколько строк были густо зачёркнуты, так, что бумага порвалась в одном месте.

А под ними, уже другим, дрожащим, почти детским почерком:

«Не смогла. Прости. Прости меня».

В комнате повисла гробовая тишина. Их разделял стол, старый дневник и почти полтора века, но они оба поняли одну и ту же вещь. Лаура Лемерсье, посредница тьмы, полюбила того, кто должен был стать её жертвой или врагом. И это чувство стало её личным проклятием. Возможно, куда страшнее любого договора с Хранителем.

— Боже, — прошептала Полина, отстраняясь от дневника, как от раскалённого железа. — Она… она одна из нас. Такая же заложница. Просто её тюрьма началась раньше.

В этот момент сверху, со стороны второго этажа, раздался отчётливый, тяжёлый Стук. Не скрип. Не шорох. Именно стук. Будто что-то массивное уронили на пол.