Арсений и Полина замерли на месте. Профессор. Тот самый «В. Э. фон Х…» из списка общества.

— Вы… вы должны быть мертвы, — выдавила Полина. — Сто с лишним лет…

— Должен, — согласился фон Хааз с лёгкой, печальной усмешкой. — И, в некотором смысле, я мёртв. Просто смерть — понятие растяжимое. Особенно когда имеешь дело с тем, что вы называете «системой». Предпочитаю термин «Механизм». Я не клиент. а… наблюдатель. Очень старый и очень уставший. До сегодняшнего дня я был уверен, что последний.

Он вздохнул, и в этом вздохе звучала тяжесть не десятилетий, а веков.

— Ваша выходка в банке была… эффектной и чрезвычайно глупой. Вы не только подтвердили Механизму свой статус активных единиц, вы ещё и разбудили Спящего. Того, что под мостом. Вы поняли, что это такое?

— «Дверь», — прошептал Арсений.

— О, куда больше, чем дверь, — профессор покачал головой. — Это шлюз. Дренаж. Одновременно — корень. Механизм не возник из ниоткуда. Он паразитирует на чём-то более древнем и гораздо менее… структурированном. На том, что вы почувствовали. На Голоде. Ваш прадед, — он кивнул в сторону Арсения, — был гением и безумцем в равной степени. Он пытался не взломать Механизм, а заразить его через этот корень. Превратить паразита в симбионта или уничтожить обоих. Его расчёты были гениальны и фатальны. Он не учёл одного — личной воли Спящего.

— А она есть? — спросила Полина, не в силах скрыть дрожь в голосе.

— Есть ли воля у чёрной дыры? У землетрясения? — фон Хааз пожал плечами. — Есть направленность. Аппетит. И теперь этот острый голод направлен на вас. Потому что вы прикоснулись к инструменту, который на него настроен. Вы стали… интересными.

— Зачем вы здесь? — Арсений сжал кулаки.

Шрам под повязкой молчал, но всё его существо кричало об опасности, исходящей от этого слишком спокойного, слишком знающего человека.

— Чтобы сделать вам предложение, — профессор сложил пальцы домиком. — Я не могу уничтожить Механизм. Я даже не могу приблизиться к его ядру, не будучи немедленно ассимилированным, как ваш предок. Но могу… перенаправить. Ваш фолиант на вокзале — это идеальная приманка. Она привязала внимание Спящего к месту. Я могу усилить этот сигнал. Сделать его неотразимым. На короткое время. Пока Спящий будет поглощён изучением этой новой, яркой игрушки, его связь с Механизмом ослабнет. Появятся бреши в «шлюзе». Через них…

— … можно будет безнаказанно пройти, — закончила мысль Полина, и в её глазах вспыхнуло понимание, смешанное с ужасом. — К ядру системы. Туда, где архивы. Где Столяров.

— Именно, — кивнул фон Хааз. — У вас будет очень мало времени. Часы, может быть, минуты. Предупреждаю сразу, что не могу дать никаких гарантий, что вы сможете вернуться. Но это единственный шанс не только найти вашего прадеда, но и нанести Механизму удар, от которого он, возможно, уже не оправится. Используете его же корень против него.

— А что вы получите? — спросил Арсений, не доверяя ни единому слову.

Профессор на миг задумался, глядя в пустой камин.

— Удовлетворение и, возможно, долгожданный покой. Я устал наблюдать. Пора действовать или исчезнуть, пытаясь достичь благородной цели.

Он поднялся с кресла. Его фигура в полумраке казалась неестественно прямой и недвижимой, как памятник.

— Решайте. Сейчас. Мой «буфер» не вечен. Спящий уже начинает… облизываться.

За окном, в глубокой ночи, что-то огромное и бесформенное медленно проползло по мостовой, отбрасывая на стены домов неестественно длинные, пульсирующие тени. Воздух снаружи завибрировал низкочастотным, неслышным гудением, от которого заныли зубы.

— Мы идём, — сказал Арсений, глядя в ледяные глаза профессора.

Выбора у них не было. Это был прыжок в пропасть. Только продолжать стоять на краю, ожидая, когда тебя столкнёт в неё нечто древнее и голодное, было страшнее.

Фон Хааз едва заметно улыбнулся.

— Отлично. Тогда нам пора готовиться. У нас есть только эта ночь. На рассвете… на рассвете мы либо изменим правила, либо навсегда станем частью системы.

Тишина в кабинете после слов фон Хааза была густой, звонкой и недолгой. Её разорвал низкочастотный гул с улицы, от которого задребезжали стёкла в книжных шкафах. Тени за окном извивались, становясь плотнее, материальнее.

— Приготовьтесь, — повторил Арсений, переводя взгляд с пульсирующего окна на ледяные глаза профессора. — Как именно? Вы говорите об усилении сигнала. Что это значит? Конкретно.

Фон Хааз неспешно развернул кресло обратно к камину, будто демонстрируя презрение к тому, что творилось за стенами особняка.

— Конкретно, молодой человек, значит — использовать ресурсы, которые уже в игре. Ваша приманка на вокзале хороша. «Личный замок» — остроумно, — он кивнул, отдавая дань их находчивости. — Только это пассивный маяк. Он шумит, но не зовёт. Чтобы по-настоящему отвлечь Спящего, нужен крик. Яркий, болезненный, знакомый.

— Знакомый? — Полина нахмурилась, её аналитический ум уже складывал пазл, и картинка ей не нравилась.

— Конечно. — Профессор указал тонким, безупречно ухоженным пальцем сначала на Арсения, потом — словно бы на пустоту между ним и Полиной. — Вы. Ваша связь с создателем инструмента. Ваш прадед настраивал фолиант, вкладывал в него часть своего замысла, своей… ауры, если хотите. Вы его плоть и кровь. Вы носили его вещи. — Взгляд скользнул по повязке на руке Арсения. — Вы даже отдали системе часть себя в качестве «аванса». Эта связь — проводник. Мощный, но неосознанный. Я предлагаю его использовать. Направить по в настоящее время существующему каналу, через ваш портсигар-замок, усиленный, сфокусированный импульс той самой памяти, того самого родства. Сделать из тихого зова рёв.

Арсений почувствовал, как холодеет кожа. Идея была чудовищно логичной.

— И что будет, когда мы… «направим импульс»? С нами? С нашей связью?

— Риск в том, что вы станете не просто проводниками, а активными излучателями, — фон Хааз говорил спокойно, как лектор. — Система, чьим паразитическим корнем и является Спящий, детектирует всё активное. Ваш «аванс» уже сделал вас видимыми. Такой всплеск может привлечь внимание не только Спящего, но и… служб контроля самого Механизма. Вы можете превратиться из охотников в первую цель. Кроме того, фокусировка подобного рода — процесс инвазивный, — он слегка наклонил голову. — Он потребует полного доступа к вашим воспоминаниям о Столярове, к эмоциональным якорям. Есть ненулевая вероятность их повреждения или полного стирания. Вы можете забыть, за что или за кого боретесь.

В кабинете повисло молчание. Гул за окном нарастал, сливаясь с тиканьем старинных часов на каминной полке. Полина смотрела на Арсения, её лицо было маской профессиональной собранности. Только в глазах ясно читался ужас перед таким выбором. Потерять память? Стать живой мишенью?

— Альтернатива? — спросила брюнетка, уже зная ответ.

— Смиренно ждать развязки, — развёл руками фон Хааз. — Момента, когда Спящий, наиграется с вашей тихой приманкой и потянется к её источнику. К вам. Или пока система, наконец, не сочтет вашу активность достаточной для… тотальной санации. Мой «буфер» не вечен. Он держится на старой, очень старой схеме, которую ваш прадед когда-то помог мне… имплантировать. Сквозь неё уже просачивается давление. У нас есть часы. Даже не дни.

Арсений закрыл глаза. Перед ним вставали обрывки детских воспоминаний: запах табака и старой бумаги, грубоватая ладонь на голове, голос, читавший сказки о звёздах… Потом — холодный блеск шприца в полутьме лаборатории, чувство жжения в руке. Потом — пустота. Все эти годы он цеплялся за эти обрывки, как за единственное доказательство, что тот человек был реальным, что его поиск — не безумие. Отдать это? Стереть?

Он открыл глаза и тихо спросил:

— Что нужно делать?

Полина резко выдохнула, но не стала возражать. Она видела его взгляд. Решение было принято.