— Практическая часть проста, — сказал фон Хааз, поднимаясь. — Вам нужно будет установить контакт с «замком». Физически. Через тот самый аванс. А я… сосредоточу и усилю сигнал, используя остатки инфраструктуры вашего прадеда здесь, в этом доме. Он готовил это место как убежище и плацдарм. Камин, — он кивнул на холодную темноту очага, — не просто камин. Это один из узлов. Самое сложное — процесс фокусировки. Вам придётся погрузиться в воспоминания. Полностью. Добровольно отдать их на… переработку. Я буду проводником, но дверь должны открыть вы.

Он подошёл к стене, где среди чертежей висела странная схема, напоминающая то ли круги на полях, то ли диаграмму атома. Ткнул в её центр. Раздался тихий щелчок, и часть панели отошла, открывая нишу с причудливым устройством — что-то среднее между старинным телеграфным аппаратом и квантовым процессором, спаянным из лампочек, кристаллов и медных проводов.

— «Резонатор Столярова», — произнёс профессор без тени улыбки. — Грубо, но эффективно. Помогает стабилизировать связи между… разными уровнями реальности. Он и удержит «буфер», пока мы работаем.

Последующие два часа прошли в лихорадочной, почти безмолвной подготовке. Фон Хааз, двигаясь с неестественной, нечеловеческой точностью, подключал провода от устройства к странным элементам в стенах, полу, к самому камину. Воздух в комнате начал меняться — густеть, насыщаться статикой. Лампочки на аппарате замигали тусклым, неровным светом.

Арсений и Полина сидели друг напротив друга у стола. Между ними лежал потёртый портсигар, который неизвестно почему оказался сейчас тут. Они держали над ним руки, почти касаясь металла, следуя указаниям профессора:

— Думайте о связи. Не о фактах. О чувстве. О долге. О боли от его потери. О том, что заставляет вас идти вперёд, даже когда разум малодушно требует бежать.

Сначала ничего не происходило. Потом портсигар стал чуть теплее. Потом Арсений почувствовал знакомое, тонкое жжение под повязкой — шрам отзывался. Перед его внутренним взором поплыли образы, яркие и беспорядочные. Детские, взрослые, страшные. Он стиснул зубы, пытаясь удержать их, направить в точку контакта с металлом.

— Не держите, — прозвучал ровный голос фон Хааза где-то со стороны. — Отпустите. Позвольте им течь.

Это было невыносимо. Как разрезать себя по живому и смотреть, как кровь стекает в чуждую машину. Арсений услышал сдавленный стон Полины. Девушка, оказывается, видела свои воспоминания, связанные со Столяровым через его дело, через годы расследования. Это тоже была связь, пусть и другого рода.

Внезапно резонатор оглушающе взвыл. Лампочки вспыхнули ослепительно белым. Весь особняк дрогнул, как корабль на волне. В окне погасли пульсирующие тени. Они будто отхлынули, привлечённые новым, ярким всплеском где-то в районе вокзала.

Фон Хааз стоял у аппарата, его лицо в резком свете казалось восковым, неживым.

— Сигнал усилен. Спящий отвлечён. Связь между приманкой и шлюзом… ослабла. Дрогнула, — он обернулся к ним. Его глаза горели тем же ледяным светом, что и лампы. — Теперь. Шлюз открыт. Он ведёт в дренаж, в пространство между Механизмом и его корнем. Там — Архив. Там — ответы. Путь будет коротким. У вас меньше часа, пока сигнал не начнёт затухать, а внимание к этой зоне не вернётся.

Арсений и Полина с трудом оторвали руки от портсигара. Голова у обоих была пустой и тяжёлой одновременно, будто после тяжелейшей болезни. Целые пласты воспоминаний стёрлись, оставив после себя лишь смутное ощущение утраты.

— Как… как мы попадём туда? — прошептал Арсений, смотря на дверь кабинета.

Она сейчас вела в привычный коридор.

Фон Хааз указал на камин.

— Не через дверь. Через очаг. Это и есть ваш портал. Канал, который Столяров проложил когда-то для себя. Он так и не вернулся из своего рискованного последнего путешествия, — в голосе профессора впервые прозвучала нота, которую можно было принять за сожаление. — Идите. Когда переступите черту, мой буфер рухнет. Вы останетесь с системой один на один. Помните: ваша цель — ядро Архива. Найдите отпечаток Столярова. Используйте то, что от него осталось в вас.

Арсений и Полина поднялись. Их ноги были ватными. Они подошли к камину. Тёмный пролом, пахнущий сажей и озоном, казался теперь не просто пустотой, а входом в чрево бесконечно глубокой шахты.

Они переглянулись. В глазах Полины он увидел тот же вопрос: «Стоило ли?» И тот же ответ: «Теперь — только вперёд».

Арсений шагнул в камин. Холодная тьма обняла его, затягивая внутрь. Последнее, что он увидел, — неподвижную фигуру фон Хааза на фоне мигающего резонатора и его беззвучно шевелящиеся губы, словно произносившие прощальную формулу.

Затем пространство сомкнулось. Тишина особняка, гул с улицы, ледяной взгляд профессора — всё осталось снаружи. Они падали в тишину, нарушаемую лишь далёким, нарастающим шепотом чужих мыслей и шелестом бесконечных архивных стеллажей.

Серый свет буфера не менялся. Он не пульсировал, не мерцал, не давал теней — просто существовал, ровный и бесконечный, как память о дне без солнца. Арсений потерял счёт времени. Здесь его не существовало. Только тиканье его собственного сердца, слишком быстрое, слишком тревожное.

Полина сидела на полу, прислонившись спиной к тёплой светящейся стене. Её глаза были закрыты, но дыхание выдавало, что она не спит. Слишком частое, слишком поверхностное. Она анализировала. Просчитывала. Искала третий путь, которого не существовало.

Фон Хааз не двигался. Он стоял у противоположной стены, глядя на схему Кузнецкого моста, которую сам же и вызвал. Его профиль в этом неестественном освещении казался вырезанным из старой слоновой кости. Красивый, благородный и совершенно мёртвый. Арсений поймал себя на мысли, что до сих пор не знает, человек перед ним или уже давно нечто иное.

— Вы были знакомы со Столяровым лично, — сказал Арсений. Не вопрос — утверждение.

Профессор медленно повернул голову. Его ледяные глаза на миг потеряли свою отстранённость. Потом он улыбнулся и проронил, погружаясь в воспоминания давно ушедших дней:

— Да. Мы встретились впервые в том самом обществе, обрывок устава которого вы нашли. 1879 год. Я был молод, глуп и в силу этого крайне самонадеян. Считал, что знаю природу реальности и могу описывать её формулами. Пётр Алексеевич был старше, опытнее и уже тогда болен той самой одержимостью, которая его в итоге и погубила.

— Одержимостью?

— Справедливостью, — фон Хааз позволил себе тень улыбки. — Он не мог принять саму идею Механизма. Того, что чью-то жизнь, чью-то личность можно обменять на материальный успех. Что страдание можно капитализировать. Он хотел не просто разрушить систему. Жаждал вернуть всё, что она забрала. Каждую душу, память, разбитую судьбу.

— И вы ему помогали.

— Я помогал строить теории, — поправил профессор. — Снабжал расчётами. Находил аналогии в физике, химии, биологии. Мы провели сотни экспериментов. Десятки из них были успешны настолько, что мы почти касались ответа. Почти. А потом он пошёл в банк.

Тишина повисла в комнате, густая и горькая.

— Вы знали, чем это кончится, — прошептала Полина, открывая глаза. — Знали, что он не вернётся.

— Знал, — спокойно ответил фон Хааз. — Он тоже. Мы оба понимали, что это прыжок в пропасть. Но у него была цель. У меня… у меня тогда уже не было ничего, кроме долга перед его безумием.

— И вы ждали. Сто сорок лет.

— Ждал, следил, фиксировал. Механизм не трогал меня, потому что я не представлял для него угрозы. Я был просто тенью на обочине, собирающей пыль. Я уже начал думать, что так и закончу — медленно рассыплюсь в этом кармане реальности и превращусь в часть пейзажа, а потом вы прикоснулись к книге.

Профессор перевёл взгляд на Арсения. Впервые в его глазах появилось что-то, кроме ледяной отстранённости. Это было похоже на… надежду.

— Вы не представляете, что я почувствовал в тот момент. Сигнал, которого не было почти полтора века. Живой, тёплый, яростный. В вас его кровь и благородная одержимость.