— Включая меня, — легко согласился Арсений, притягивая её ближе. — Только прошу без цепей. Я предпочитаю добровольный плен.

— Добровольный, так добровольный.

Она взяла его за руку, и они побрели по дорожкам, разговаривая о всякой ерунде. О том, что пора бы починить калитку, что крыша на флигеле протекает, что неплохо бы завести собаку — большую, лохматую, чтобы встречала вечером, положив тяжёлую морду на колени.

— Ты серьёзно? — спросил Арсений. — Про собаку?

— А почему нет? — Полина пожала плечами, пиная носком туфельки опавший лист. — Дом большой, сад есть, мы здесь… Ну, не знаю, сколько пробудем. Но хотя бы сейчас — почему бы и нет?

— А если система?

— А если система, то собака её хотя бы облает. Не поймёт предупреждения, то за ногу незваного гостя укусит. Представляешь лицо Юсупова, если бы его цапнула лохматая дворняга? — она прыснула со смеху, представив эту картину.

Он рассмеялся следом, притянул её к себе и поцеловал в макушку, пахнущую ветром и чуть пригоревшими блинами.

— Ты невероятная.

— Знаю, — она уткнулась носом ему в плечо, пряча улыбку. — И это только начало.

День тянулся медленно, как тягучая карамель, и они смаковали каждый его миг. Гуляли по кривым арбатским переулкам. Заглядывали в маленькие кафе, где пахло корицей и счастьем. Покупали смешные открытки и старые книги в букинистических лавках. Полина нашла в одной из них потрёпанный томик стихов Ахматовой и тут же, на улице, начала читать вслух, пока Арсений делал вид, что разглядывает витрину. Только на самом деле ловил каждое слово, каждый оттенок её голоса.

К вечеру город начал затихать, устав от дневной суеты. Они сидели на скамейке в скверике у Чистых прудов, глядя, как темнеет свинцовая вода, как зажигаются фонари, выхватывая из сумрака золото листвы, как мир вокруг них становится спокойным и почти безмятежным. Где-то играла негромкая музыка, смеялись дети, а они просто сидели, переплетя пальцы, и молчали. В этом молчании не было пустоты — только полнота момента.

— Знаешь, — сказала вдруг Полина, не отрывая взгляда от воды, — я, наверное, запомню этот день навсегда. Даже если потом будет что угодно. Даже если система сотрёт меня. Этот день останется.

— Не сотрёт, — твёрдо сказал Арсений. Голос его прозвучал жёстче, чем он хотел. — Я не дам.

— Ты не сможешь быть везде, — она повернулась к нему, в её глазах плясали отражения фонарей.

— Смогу, — он провёл большим пальцем по её ладони. — У меня теперь два сердца. Одно — твоё, второе — хронометра. Так что я вездесущий.

Полина рассмеялась — коротко, звонко, но в смехе её, в самой его глубине, чувствовалась лёгкая грусть. Не страх, нет. Только предчувствие.

— Пойдём домой, — сказала она, чуть поёжившись. — Что-то слишком быстро холодает.

Они поднялись и не спеша побрели к особняку. Город провожал их шорохом шин по мокрому асфальту, далёкими голосами, обрывками разговоров, запахом кофе и сдобы из открытой кофейни. Обычный вечер. Самый обычный, спокойный вечер в Москве.

Который мог стать для них последним.

Вернулись, когда уже совсем стемнело. Полина включила свет на кухне, поставила чайник, но пить чай почему-то расхотелось. Она стояла у окна, глядя в чёрную, непроницаемую темноту сада, и молчала.

Арсений подошёл сзади, бесшумно, по-кошачьи. Обнял, положив подбородок ей на макушку, и они замерли, два силуэта в тёплом прямоугольнике света.

— Думаешь о том же, о чём и я? — спросил он тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть хрупкую тишину.

— О том, что ночь скоро. А за ней — вечер. А за вечером… — она не договорила.

— Не договаривай. — Он поцеловал её в висок, чувствуя, как бьётся тонкая жилка. — Сегодня мы ещё здесь. Сегодня мы вместе. А завтра…

— Завтра будет завтра, — закончила она за него.

Она повернулась в его объятиях, и он увидел её глаза — бездонные, тёплые, в которых не было ни капли страха. Только усталость, тепло и безграничное доверие.

— Спасибо тебе за этот день, — прошептала она, касаясь губами его подбородка.

— И тебе спасибо.

Они стояли в полумраке кухни, обнявшись, и за окном медленно опускалась ночь, укрывая город сырым одеялом темноты. Где-то вдалеке завыла собака — протяжно, тоскливо, будто чувствуя приближение чего-то неотвратимого.

Система молчала.

Но это молчание уже не было спокойным. Оно стало тягучим, вязким, как болотная жижа. Оно давило на уши, обещая, что грядущая буря смоет всё.

Впереди был последний час перед грозой, а в особняке Лемерсье двое обнимали друг друга. Так нежно и крепко, словно завтра могло не наступить. Может быть, так оно и было.

Ночь обступила особняк плотным кольцом. Той особенной, предрассветной темнотой, когда даже фонари за окном горят вполсилы. Будто они тоже устали ждать и решили: «А гори оно всё огнём! Мы в этом году и так переработали». Арсений не спал. Он лежал на кровати, глядя в потолок, где играли тени от веток старого клёна, и прислушивался к себе.

Хронометр молчал.

Не то чтобы затаился — скорее замер в напряжённом ожидании, как зверь перед прыжком. Где-то там, под рёбрами, пульсировало ровное тепло, но в нём не было прежнего уюта. Только готовность. Особая собранность хищника, который чувствует приближение опасности за версту.

Мужчина перебирал в памяти вчерашний звонок фон Хааза. Каждое слово, каждую интонацию. Профессор говорил спокойно, даже буднично, но во всём этом чувствовалась такая усталость, что становилось не по себе. Сколько он уже варится в этом? Десятилетия? Полжизни? И всё равно продолжает. Не сдаётся.

В дверь постучали — тихо, почти неслышно. Если бы он не прислушивался к каждому шороху этой напряжённой ночи, мог бы и не услышать.

— Можно? — голос Полины дрожал, хотя она пыталась это скрыть.

За маской спокойствия, которую так старательно носила весь вечер, сейчас не осталось ничего. Только усталость и страх.

Он вскочил с кровати, распахнул дверь. Она стояла на пороге в длинной ночной рубашке — бледно-голубой, с мелким цветочным узором. От него веяло чем-то старым, бабушкиным, надёжным. Босиком, кутаясь в шерстяной платок, который явно стащила с кресла в гостиной. Волосы растрепались, глаза лихорадочно блестели.

— Не спится, — сказала она вместо приветствия и тут же добавила, будто оправдываясь: — Я понимаю, что глупо. Что надо спать. Что завтра… ну, сегодня уже… но я не могу. Совсем. Глаза закрываю, а там…

— Заходи, — прервал он её сбивчивую речь.

Она прошла, села на край кровати, поджав под себя ноги. Арсений накинул ей на плечи плед, до этого гревший его самого, сел рядом. Они оба некоторое время просто молчали. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал бледные полосы на пол, расчерчивая его на неровные прямоугольники света и тени.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она наконец, теребя край пледа.

— О чём?

— О том, что у нас никогда не было нормальной жизни, — она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Вот совсем. Сначала система, тени, этот дурацкий хронометр, который, между прочим, до сих пор стоит на полке и делает вид, что он просто старые часы. Потом Юсупов со своими выкрутасами. Затем это бесконечное ожидание. А ведь могли бы просто… ну, не знаю… встречаться. Ходить в кино. Ссориться из-за ерунды.

— И мириться, — добавил Арсений.

Он представил эту картинку. Они с Полиной ругаются из-за того, что она съела последнее пирожное, или из-за того, что он забыл купить хлеб. Такая обычная, человеческая жизнь, которой у них не было и, возможно, уже не будет.

— И мириться, — кивнула она, и в голосе её мелькнула улыбка. — Очень громко и страстно. Чтобы соседи стучали по батареям и возмущались, что молодёжь совсем совесть потеряла.

Он усмехнулся, притянул её ближе. Она пахла сном, теплом и чуть заметной тревогой. Тем особенным ароматом, который появляется у человека, когда тот долго ворочается без сна.