Они вздрогнули и замерли, вглядываясь в потолок.

Тишина.

Затем — скрип половицы. Медленный, размеренный. Как будто кто-то совсем рядом бродит за стеной.

— В доме никого нет, — голос Полины был беззвучным шёпотом. — Я проверяла все замки.

Скрип повторился. Ближе. Будто кто-то спускался по лестнице в холл.

Арсений инстинктивно сунул руку в карман, сжав осколок. Холод тут же ответил ему резкой, пульсирующей волной, будто предупреждая или зовя.

Полина встала, её лицо было белым, как мел.

— Он знает, что мы это прочитали, — сказала она. — Чувствует. Идёт проверять… новых игроков.

Шаги в холле стихли.

Прямо за тонкой дверью буфетной раздался тихий, звон. Точь-в-точь такой же, каким отозвалось большое зеркало в кабинете, когда Арсений уронил перчатку.

Они не дышали, уставившись на щель под дверью. Из-под неё, медленно, неспешно, начал расползаться туман. Не обычный, а густой, пепельно-серый, холодный на вид. Он стелился по полу, окутывая ножки стола, касаясь их ботинок ледяными щупальцами.

Зеркало в кабинете было неподвижно. Только это никак не помешало Хранителю попытаться связаться с ними.

Арсений поднял взгляд на Полину. В её глазах он увидел тот же выбор, который, вероятно, когда-то стоял перед Лаурой: бежать или встретить лицом к лицу.

Он медленно вынул руку из кармана, разжал пальцы. На его ладони лежал осколок, тускло поблескивающий в свете лампы.

— У нас есть правила, — тихо, но чётко сказал он, глядя не на дверь, а на неё. — Из дневника. У него — свои. У нас — свои. Он пришёл, потому что мы прочли его правила. Значит, теперь нам нужно играть по-своему.

Полина, не отрывая взгляда от ползущего тумана, кивнула. Её рука потянулась к ящику и вынула оттуда чёрную кружевную перчатку.

— По-своему, — повторила она, и в голосе впервые зазвучала не дрожь, а сталь. — Начиная с возврата долгов. С этого самого первого.

Она сделала шаг к двери. Арсений, сжимая в одной руке осколок, а другой хватая блокнот с записями, шагнул следом.

Серый туман у порога заколебался, будто в нерешительности.

Игра только началась. Но теперь у них был не просто страх, а осознанный первый ход. Девушка спокойно проронила:

— Мы не будем играть в твои игры. Так и знай. Нам ничего не надо от тебя. Мы остаёмся среди живых и пройдём от рождения до последнего часа без твоей помощи и малейшего вмешательства.

Тут они оба услышали вкрадчивый мужской голос:

— Как же вы похожи внешне на вашу родственницу Лауру. Удивительно, буквально одно лицо. Ваш спутник не робкого десятка, как и его предок. Занятна. Может, подумаете, что я могу вам предложить в качестве безотказного лота? — Хранитель начал торг за их души, только он не предполагал, что эти двое в этот раз не падут жертвами его соблазнов.

Рассвет был не милосердным, а разоблачающим. Серый свет из окна высвечивал пыль на столе, пустые кружки и их лица — измождённые, с резкими тенями под глазами. Они не спали. Так и не смогли заснуть. Страх был слишком явным гостем, чтобы позволить себе такую роскошь, как даже недолгое забытьё.

Арсений методично заполнял таблицу в своём блокноте. Имя, дата, суть сделки, залог. Его почерк, обычно каллиграфический, сейчас был угловатым, срывающимся. Каждая запись из дневника Лауры ложилась в колонку, как обвинительный акт против системы, в которую они оба помимо своей воли угодили. Он чувствовал, как Полина наблюдает за ним, но не поднимал глаз. Близость, возникшая вчера в момент общей угрозы, теперь казалась неловкой. Почти постыдной, как разделённая слабость.

Она сидела напротив, закутавшись в большой вязаный плед, найденный в шкафу. В её пальцах вертелась та самая чёрная кружевная перчатка. Не прикасаясь к ней кожей — только кончиками ногтей. Будто это была ядовитая змея.

— «Первый долг», — проговорила она, наконец, не глядя на него. Голос был хриплым от бессонницы и напряжения. — Если это первый залог, то где остальные? Она не могла их просто выбросить. Они были… ядром сделки. Доказательством падения Лауры Лемерсье.

— По дневнику, — отозвался Арсений, всё ещё глядя в блокнот. — Все сделки заключались здесь, в этом доме. В том самом кабинете. Логично предположить, что залоги хранились где-то поблизости. Не в ящике стола. Ведь это слишком очевидно для посторонних.

— Тут действует не логика, — резко парировала Полина, и в её тоне снова зазвучали стальные нотки. Брюнетка откинула плед и встала, нервно прошлась по маленькой комнате. — Тут… чувство. Этот дом — не склад. Он живой. Или, скорее, мёртвый, но помнящий. Залоги… они должны быть спрятаны в месте, где память застревает. Где холодно даже летом.

Она остановилась у старой, давно не топленой печи с потускневшим лепным гербом Лемерсье на фасаде. Приложила ладонь к потемневшему изразцу. Вздрогнула и отдёрнула руку, как от огня.

— Холодно? — спросил Арсений, наконец, подняв на неё взгляд.

— Не просто холодно. Пусто, — она сжала онемевшие пальцы в кулак. — Как в том зеркале. Только… тише. Спящее.

Арсений отложил блокнот. Его рациональный ум восставал против таких методов, но отрицать «чувствительность» Полины после вчерашнего было глупо. Это был её инструмент. Не менее эффективный и точный, чем его умение выстраивать связи из разрозненных фактов.

— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Допустим, там. Как проверить? Ломать печь? У нас нет ни инструментов, ни права на разрушение исторического объекта.

Полина повернулась к нему. В её взгляде светилась не истеричная решимость, а холодная, отточенная ярость. К счастью, направленная не на него, а на ситуацию.

— Мы не будем ломать, — сказала она. — Мы спросим.

Она резко повернулась к печи, опустилась на колени и, не колеблясь, сунула руку прямо в чёрный зев топки.

— Полина! — Арсений инстинктивно шагнул вперёд.

— Тише, — бросила она через плечо. Её рука скрылась по локоть в темноте. Лицо напряглось, глаза закрылись. Она дышала медленно и глубоко, как ныряльщик. — Здесь… не просто сажа. Здесь… застряло намерение. Чьё-то отчаяние. И… страх Лауры. Она боялась этого места.

Арсений замер, наблюдая. Его собственная рука непроизвольно сжала осколок в кармане. Он оставался нейтральным, безмолвным.

Внезапно Полина всхлипнула — коротко, болезненно. Её тело дёрнулось, будто девушку ударило током. Она вырвала руку из топки. В пальцах его союзница сжимала не кусок угля, а маленький, закопчённый металлический ключ. Простой, грубой работы, без каких-либо украшений.

Она тяжело дышала, отряхивая сажу. Ладонь, державшая ключ, была белой от инея.

— Вот, — выдохнула она, протягивая находку Арсению. — Не знаю, от чего. Но он был там. Годами ждал. Не её, а нас.

Арсений взял находку и принялся вдумчиво изучать. Металл был ледяным, но не сверхъестественно. Просто холодным от долгого пребывания в сырости. Только в его кармане осколок зеркала отозвался на прикосновение слабой, тревожной пульсацией.

— Он подходит не к дверям, — тихо сказал мужчина, осматривая простую бородку. — Скорее, к шкатулке или к ящику.

Их взгляды встретились. Дистанция, которую они так тщательно выстраивали, на миг рухнула перед лицом новой общей загадки. Они были чужими, недоверчивыми, ранеными прошлым людьми. Только теперь у них был ключ. Отмычка от той части кошмара, которую ещё предстояло открыть.

— Значит, ищем шкатулку, — произнесла Полина, вставая и отряхивая колени. В её голосе не было ни радости, ни облегчения. Только усталое принятие очередного шага вглубь лабиринта. — Лучше нам сделать это, пока… — она кивнула в сторону коридора, ведущего в кабинет. — Пока Он не решил, что мы слишком медлим с ответом на его «предложение».

Арсений кивнул и спрятал ключ в карман. Холод от него и от осколка сливался в одно тяжёлое, неумолимое неприятное ощущение ниже рёбер. Беспардонное и чёткое напоминание. Они выиграли минуту. Нашли первую нить. Но где-то в доме, в треснувшем зеркале или за ним, Хранитель Блеска наблюдал. Ждал, когда их любопытство перевесит осторожность. Время, отпущенное им на сопротивление, стремительно истекало.