Полина открыла глаза. В них не было слёз, только сухая, обжигающая ярость.

— Инструмент — это книга. Тот самый фолиант. В нём должно быть то, что он не успел использовать. Или… инструкция, как это сделать. Только мы не можем открыть его здесь. Даже в особняке теперь небезопасно.

— Почему? — спросил Арсений, хотя чувствовал ответ кожей.

Шрам на ладони был теперь не холодным, а немым. Будто на коротком замыкании после перегрузки.

— Потому что нам только что открыли «постоянный лицевой счёт», — прошипела Полина, отталкиваясь от стены. Она была похожа на раненую пантеру, собравшуюся для последнего прыжка. — Мы в системе. Как клиенты с минимальным, но признанным балансом. Они будут… сканировать среду вокруг нас. Искать точки приложения.

— Особняк — наша главная точка уязвимости, — продолжила Полина, понизив голос до шёпота, будто стены могли слышать. — Там всё, что связывает нас с этим миром. Библиотека, артефакты, память о Лауре… Это идеальные якоря. Мы не можем туда нести… этот след. Нам нужно нейтральное место. Где система ещё не искала.

Арсений мысленно прокручивал карту Кузнецкого моста и окрестностей. Точки Столярова… «Магазин „Мурашки“ (кладовая)» — посещено. «Банк (шлюз)» — посещено. «Дом Юсуповых (?)» — неясно. Слишком рискованно. Нужно что-то вне схемы. Что-то, что не связано ни с их прошлым, ни с системой.

— Вокзал, — вдруг сказал он. — Московский вокзал. Там всегда толпа, шум, чужие эмоции. Энергетическая каша. Это может послужить маскировкой. Там также есть старые, аналоговые камеры хранения.

Полина задумалась на секунду, затем кивнула и с нотками радости в голосе проронила:

— Да. Хаос. Он может заглушить наш «сигнал». Всего на пару часов, но не больше.

— На данном этапе нам и не нужно больше, — сказал Арсений, уже двигаясь к лестнице. — Только чтобы взглянуть. Принять решение. Понять, с чем мы имеем дело. Потом… потом будем думать дальше.

Они спустились в безлюдный теперь холл. Автоматические двери распахнулись перед ними, впуская влажный, холодный воздух уже по-настоящему вечернего города. Пространство вокруг Кузнецкого моста, однако, больше не казалось таким враждебным, как днём. После стерильного ужаса банка эта обычная питерская сырость оказалась почти благом.

— Не иди напрямик, — сказала Полина, хватая его за локоть. — По набережной, обязательно мимо людей. Чем больше посторонних следов вокруг, тем лучше.

Они свернули с моста на Фонтанку, растворившись в вечернем потоке людей. Парочки, туристы с рюкзаками, спешащие по домам офисные работники создавали идеальное прикрытие для их авантюры чистой воды. Арсений старался идти в ногу с толпой, но каждое случайное прикосновение к плечу вызывало у него внутренний спазм. Ему казалось, что оставляют за собой невидимый шлейф. Каждый прохожий, ненароком коснувшись их, забирает с собой крупицу того леденящего внимания, что окутало их в кабинете.

Полина шла, уткнувшись взглядом в тротуар, но её периферийное зрение, как он понимал, работало на полную. Она отслеживала не людей, а изменения в самой ткани пространства. Девушку интересовали малейшие колебания теней под фонарями, неестественные блики в лужах, застывшие на миг силуэты в окнах.

— За нами не следят, — наконец, тихо произнесла она, уже когда они приближались к Лиговскому проспекту. — По крайней мере, не так, как мы боимся. Нет направленного внимания. Есть только… фон. Как будто всё вокруг немного знает, что мы здесь были и запоминает.

Это было не лучше. Мысль о том, что город сам по себе может стать пассивным регистратором их присутствия, была отвратительна.

Московский вокзал встретил их оглушительной какофонией звуков и запахов. Грохот чемоданов по плитке, сообщения из динамиков, удушливая вонь из смеси ароматов пота, кофе и дешёвого парфюма. Здесь царил идеальный, беспорядочный хаос. Полина на миг зажмурилась, впитывая этот шум, и Арсений увидел, как мелкие морщинки напряжения вокруг её глаз немного разгладились.

— Действует, — выдохнула она. — Как аспирин от головной боли. Приглушает.

Они пробились к старому крылу, где ещё сохранились ряды железных камер хранения со ржавыми ячейками и механическими замками. Выбрав камеру в самом углу, под тусклой лампой, брюнет опустил в щель несколько монет, дёрнул ручку. Скрипящая дверца открылась, продемонстрировав сейчас пустое металлическое нутро, пахнущее пылью и окислившимся металлом.

— Здесь, — сказал он.

Полина сняла с плеча сумку, в которой, аккуратно завёрнутый в безразмерный чёрный свитер, лежал фолиант Столярова. Она не стала вынимать его, лишь расстегнула молнию и замерла, глядя на потёртый переплёт.

— Боюсь, — тихо призналась она, не отрывая от него взгляда.

— Я тоже, — так же тихо ответил Арсений. — Только мы уже зашли слишком далеко, чтобы останавливаться.

Он протянул руку. Пальцы коснулись холодной кожи переплёта. В тот же миг шрам на его ладони ожил. Не болью и не холодом. Он… завибрировал. Тихо, на самой грани восприятия, словно крошечный моторчик, откликаясь на прикосновение к книге.

Арсений замер, переводя взгляд с ладони на книгу и обратно.

— Он чувствует, — прошептал он. — Шрам. Остро реагирует на неё.

Полина резко подняла на него глаза.

— Что ты чувствуешь?

— Не знаю. Не боль, не холод. Как будто… она знакомая, — потом осторожно приподнял тяжёлый том и вынул его из сумки, положив на холодный металл полки камеры хранения. — Как будто это продолжение. Часть одного целого.

Он откинул крышку.

Внутри лежала не книга в привычном понимании. Это был блокнот, склеенный из листов разной фактуры и возраста. Буквально от пожелтевшей пергаментной бумаги до грубых листов военного времени и современных листов в клетку. Текст везде был написан в одной манере. Плотный, убористый почерк Петра Столярова, местами переходящий в чертежи, схемы, химические формулы и странные, похожие на мандалы, диаграммы.

На первой же странице, вместо заглавия, стояла дата: «Начато 14 сентября 1881. Последняя запись — 3 января 1882.» И ниже, подчёркнуто: «Трактат о природе Якоря и теории обратной транскрипции паттерна. Гипотеза обрывчатая. Проверки не завершены. Пользоваться придётся на свой страх и риск».

Арсений медленно перевернул страницу. Глаза его скользили по строчкам, выхватывая знакомые термины, но встроенные в сложнейшие логические конструкции. «Энергоинформационный паттерн… резонансная частота якоря… обратная проекция через медиативный контур…»

— Это… — начал он и запнулся. — Это не инструкция. Это научная работа. Теория. Причём незаконченная.

Полина, заглядывая ему через плечо, провела пальцем по одной из диаграмм. На ней была изображена спираль, расходящаяся от центральной точки, но с обратным, втягивающим вектором.

— Смотри. Он считал, что процесс можно не остановить, а… развернуть. Но для этого нужен не просто другой якорь. Нужен «зеркальный резонанс». Ты понимаешь? Нужно создать точную копию паттерна, но с обратным знаком, и провести интерференцию…

Она замолчала, вглядываясь в мелкие пометки на полях. Её лицо озарилось внезапным, почти пугающим пониманием.

— Боже. Он пытался использовать себя. Свой собственный паттерн. Как зеркало. В досье сказано — он заплатил «полным архивным собранием». Он отдал всё, что знал о системе. Но, наверное, попытался встроить в этот «депозит» обратный код. Вирус. Чтобы заразить архив. Чтобы он не стирал, а… восстанавливал.

Арсений сглотнул. Головокружительная, безумная смесь мистики и лженауки XIX века обретала зловещую логику.

— У него ничего не вышло. Система просто «изъяла депозит в счёт комиссии». Она его… отфильтровала. Вычленила чистую информацию, а обратный код отбросила как шум.

— Или не отбросила, — прошептала Полина. Её глаза были прикованы к последним, дрожащим строчкам на предпоследней странице. Почерк там был почти нечитаем, буквы плясали, как в лихорадке. — Смотри. Здесь. «…ошибка в расчёте фазового сдвига. Зеркало дало обратную проекцию, но не на целевой паттерн, а на носитель. Себя. Началась спонтанная реверберация. Якорь (имя зачёркнуто) не стабилизирован. Процесс вышел из-под контроля. Если читаешь это — значит, попытка первичного связывания удалась. Фолиант стал активным ретранслятором. Он ищет резонанс. Будь осторожен. Он может…» — дальше текст обрывался, залитый чернильным пятном, похожим на брызги крови или просто пролитую тушь.