Лекарство было одно и хорошо мне знакомое — «загрузить голову». Чем угодно, лишь бы был фокус, цель и видимый прогресс. Учить язык. Решать математические задачи. Писать мемуары. Делать ремонт в воображаемой квартире. Собирать воображаемый бизнес-план. У дельных, не сломавшихся зэков, насколько я помнил литературу вопроса, всегда есть какое-то занятие — кто шахматные этюды решает по памяти, кто Достоевского переписывает в тетрадку, кто нелегально ведёт картотеку всего тюремного блока.

Я сел на койке. Свесил ноги в парусиновых тапках на бетонный пол. Провёл ладонью по своей подстриженной под номер три голове — от затылка ко лбу — и заставил себя думать о делах. Что у меня есть такого, над чем можно трудиться в тюряге? Журнал? Мимо. Тут нужны планерки, черновики материалов, фотографий… Физическое развитие? Я встал с нар, поотжимался, поприседал. Потом поделал пресс.

Ну такое… На полчаса, если без напряга и на час, если упахиваться. А где брать белки для мышц? Вряд ли тут будет кормежка для будущих культуристов. Дела, к счастью, все-таки нашлись!

Новые доски для сёрфинга Сола! Мастерская во Фриско с двумя цехами и полдюжиной работников, которые уже начали выдавать на гору инновационный товар. К концу декабря, благодаря рекламе в «Ловеласе» мы получили около четыреста семьдесят с чем-то заказов.

Под начало сезона товарный запас можно было добить до тысячи штук, а то до полуторы. Вопрос был в одном: будут ли заказывать дальше или это разовый всплеск от рекламы.

Моду делает кино.И вот тут, лёжа в карантинной камере номер три, я наконец вспомнил, что сам же себе пообещал: сделать сценарий «На гребне волны». А потом предложить его Майеру. Не на продажу, а как продюсерский проект. Тот дает площадку для съемок, актеров, всю инфраструктуру. Я же вкладываю скрипт и деньги. Честная сделка, доли можно легко распилить пополам. Так… Что я помню? А помню я немало. Фильм 90-х, с Киану Ривзом в роли молодого агента ФБР Джонни Юты и Патриком Суэйзи в роли философа-сёрфера Бодхи. Один из тех редких американских боевиков, которые умудрились продать миру не просто погоню, перестрелку и любовную линию, а целое мироощущение, целую субкультуру: волну как метафизику, риск как религию, сёрфинг как способ быть свободным в мире, где свободы не осталось.

Я несколько раз смотрел этот фильм и каждый раз заканчивал с одним и тем же тяжёлым желанием бросить всё к чёрту, поехать на Бали и встать на доску, как адреналиновые наркоманы в Калифорнии. Не поехал, конечно. Если адаптировать сценарий — это будет сенсация. Сёрфинг как образ жизни ещё не вошёл в массовую культуру, бум начнётся ещё позже. Если выпустить «На гребне волны» в пятьдесят четвёртом мы наши доски сделаем культовыми. Можно даже дать сцену, как серферы объясняют Юте разницу между старыми досками и новыми.

Я встал. Подошёл к двери. Постучал костяшками по железу. Через минуту в маленьком окошке на двери щёлкнула задвижка, и в прорезь заглянуло сонное лицо надзирателя — не Хендрикса, кого-то другого, помоложе, с веснушками вдоль переносицы.

— Что нужно?

— Бумага. И что-нибудь, чем можно писать. Карандаш, ручка — что есть.

Веснушчатый посмотрел на меня с тем выражением, какое у молодых надзирателей появляется впервые, когда кто-то из подопечных просит вместо одеяла или сигарет — бумагу.

— Подследственным разрешено. Для жалоб?

— Не на вас. На следствие

— Сейчас принесу.

Окошко закрылось. Я вернулся на койку, сел и стал ждать. Ждал минут десять. За это время в коридоре где-то справа мерно загремела железная тележка на колёсиках — звук плохо смазанной оси. Тележка приближалась. Останавливалась у каждой двери. Опять приближалась. Останавливалась у моей. Окошко-кормушка в нижней половине двери откинулось внутрь камеры на петлях. В образовавшуюся щель сначала просунули алюминиевую миску, потом кружку. Я подставил руки. Миска была тёплая, кружка — горячая, обе пахли так, как должна пахнуть бесплатная еда в государственном учреждении: смутно, безлико, без признаков радости. Кормушка захлопнулась. Тележка покатилась дальше.

Я поставил миску на узкую полку над раковиной и осмотрел рождественский ужин в окружной тюрьме Лос-Анджелес. В миске лежала горка варёной фасоли, политая жидким коричневым соусом неопределённого происхождения, с двумя вкраплениями, в которых я с некоторой натяжкой опознал кусочки сосиски — плотной, серо-розовой, явно сваренной не сегодня и не вчера. Поверх фасоли — два куска варёной картофелины. Сбоку — ломоть серого хлеба, толщиной в палец. В кружке — кофе, если это можно было назвать кофе: коричневая вода с цикорием, ячменём и щепотью настоящих кофейных зерен в пропорции, которую я бы назвал ритуальной. Без сахара. Без молока.

На отдельной маленькой бумажке — это было неожиданно — лежали два кусочка сухого песочного печенья и очень маленький, размером с леденец, шарик чего-то красно-белого, в котором я с грустью узнал американскую рождественскую конфету — peppermint candy, мятный леденец-крючок в миниатюре. Всё-таки Рождество, подумал я. Даже здесь — отметили. Как говорится, Merry Christmas!

Я сел на пол перед койкой, поставил миску на табуретку, которой не было — поставил прямо на пол, — и стал есть. Сосиска была старая, резиновая, фасоль переварена, картошка — без соли, кофе — мутный, хлеб — чёрствый. Пьеса была понятна, актёры играли свои роли честно. Печенье оказалось приятным сюрпризом — сухое, но с ванилью; мятный леденец я положил на полку, к зубному порошку, на чёрный день. Через десять минут я доел всё до последней крошки фасоли, потому что главный мой инстинкт по части еды, выработанный ещё в 90-е моей матерью, гласил: что положили — то съедай, не выбирай. Возможно, это инстинкт ещё пригодится мне в Техасе, если до Техаса меня всё-таки довезут. Кофе оставил на потом, к работе.

Когда я доедал последний кусок хлеба, кормушка снова откинулась. В щель просунулась рука с двумя предметами: толстой стопкой серо-жёлтых разлинованных листов, обрезанных под формат меньше стандартного, и простой химическим карандашом — длиннее, чем тот, что выдавали при приёмке, новый, заточенный с одного конца.

— Двадцать листов, — сказал голос веснушчатого надзирателя. — Карандаш один, на возврат. Будет нужна бумага ещё — стучи.

— Спасибо.

Кормушка захлопнулась. Я подобрал стопку, повертел карандаш в руках. Графит мягкий, химический — даёт фиолетовый след, если послюнить. На бумаге — странный, въедливый, сразу проступает. Ладно, имеем то, что имеем. Пододвинул миску в сторону, сел на койку, спиной к стене, под лампу, разложил бумагу на колене, повёрнутом плашмя для опоры. На первом листе вверху, чётко и ровно, написал: «НА ГРЕБНЕ ВОЛНЫ». Под заголовком, поменьше: Сценарий фильма. Кристофер Миллер, декабрь 1952 г.

И начал писать.

За вечер я успел написать почти все — как в отделение ФБР по Южной Калифорнии прибывает молодой агент-новичок — Джонни Юта, бывший университетский футболист. Назначен в отдел ограблений банков. Его наставник — старый агент Фишер (я банально не вспомнил имя из фильма, поставил своего старого знакомца): циничный, толстый, опытный, устал от системы, но любит дело. Фишер вводит Юту в курс: уже два года в Лос-Анджелесе действует банда, грабящая банки. Наскакивают быстро, в сейфы не лезут, только кассы. Все чисто, без жертв. Маски — резиновые, в виде бывших президентов. В фильме были Никсон и прочие Рейганы.

Тут пришлось вспоминать фамилии старых президентов — Гувер, Вильсон, Рузвельт и так далее. Четверо. В прессе и среди агентов — кличка «Бывшие президенты». Фишер уверен, что банда — сёрферы. Черт… Тут у меня случился первый затык. Сёрферов то он определил по специфическому загару на теле — это было видно по камерам наблюдения. Но сейчас никаких камер в банках в помине нет. Так… ладно, пусть это будет какой-то опытный свидетель из криминалистов. Двигаемся дальше. Очень плохой главный начальник, допустим… Стоун делает гадости, но Фишер все-таки пробивает тему, направляет Юту на пляж — внедряться и учиться.