— Береги себя, Кит.

— И ты, Эстер.

Она развернулась, кивнула моим соседкам по столикам — теперь уже с короткой человеческой улыбкой, — и пошла к выходу. Каблуки её щёлкали по бетону. Все провожали её взглядом до двери.

Меня увели обратно в камеру.

Хэнк лежал на верхней койке, крутил чётки.

— Ну? — спросил он, не отрываясь от потолка. — Что за очередная принцесса приходила?

— Принцесса, Хэнк, — сказал я, садясь на нижнюю и закидывая руки за голову. — Только её папа — людоед. И мне с этим людоедом скоро в Вашингтоне разговаривать.

— О-о-о, — сказал Хэнк уважительно. — Тогда тебе и в самом деле скорее на волю надо. Идем заниматься? Я договорился насчет внутреннего двора, в прогулочной секции.

Внутренний двор для прогулок в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес представлял из себя прямоугольник под открытым небом, метров двадцать на десять, обнесённый по периметру высокой сеткой-рабицей, поверх сетки — три ряда колючей проволоки, в углу — будка для дежурного. Не совсем понятно зачем, если и так со всех сторон здание тюрьмы, но видимо, так положено.

Прогулочное время у нашего тира — с трёх до пяти. Народ стандартный: человек тридцать, кто-то с сигаретой, кто-то наматывает круги вдоль периметра, два каких-то ирландца лениво кидают футбольный мяч друг другу. Хэнк отвёл меня в дальний угол — тот, что подальше от дежурной будки и поближе к глухой стене. Снял свою форменную рубашку, аккуратно сложил, положил на бетонный парапет. Я сделал то же самое. Зимний воздух сразу взялся за рёбра, мурашками прошёлся вдоль позвоночника. Хорошо. Тонизирует.

— Кит, — сказал Хэнк, разминая запястья, делая приседания и махи — ты готов к спаррингу. Сегодня попробуем. Правила простые. В голову — не бьём. Контакт лёгкий, рёбра не ломаем. Касание — это уже балл. Кричишь «кийя» на каждый удар. Не для понта — для дыхания. Без выдоха со звуком пресс не каменеет, поймаешь чужой кулак в живот без подготовки — потом неделю кофе не пьёшь.

— Понял. Еще же на испуг берем криком?

— Не без этого. Есть парни, которые от громких звуков впадают в ступор. Тут ты ему двоечку в голову и закинешь.

Мы встали друг напротив друга, метрах в двух. Хэнк поставил санчин — носки внутрь, бёдра подобраны, кулаки у бёдер. Я поставил то же. Двое ирландцев перестали кидать мяч. К нам, не спеша, начали стягиваться. Трасти Сэл, у будки дежурного, сделал вид, что не смотрит, и пододвинулся на полшага ближе. Из соседних групп подошли мужики — четверо итальянцев от Джанко, поляк Гольдман с папироской, какой-то незнакомый рыжий парень из шестой камеры. Образовалось плотное полукольцо. Кто-то достал сигарету и закурил, словно у нас тут перерыв в боксёрском зале.

— Начинай, — сказал Хэнк — Хадзимэ!

Я двинулся первым — короткий шаг вперёд, прямой кулак в район солнечного сплетения, выдох с резким коротким «ки!»-звуком, не очень-то правильный, но Хэнк говорил, что лучше так, чем молча. Хэнк блок поставил небрежно, тыльной стороной предплечья сверху вниз, и у меня сразу мгновенно онемело запястье — словно меня ударили коротким железным прутом. Я едва не вскрикнул. У него предплечье, оказывается, было набитое как кость. Я отдёрнул руку, потёр запястье.

— Это блок «гедан-барай», — спокойно прокомментировал Хэнк, не выходя из стойки. — В Годзю им режут атаку насквозь. Если ты выставишь голую руку — у тебя через две недели тренировок будет лиловая полоса от плеча до кисти. Двигайся дальше.

Двинулся. Попробую серию. Ударил прямым ногой маэ, тут же рубанул ребром ладони по ключице. Хэнк сместился на сантиметр, мой пинок прошёл мимо его рёбер, новый блок рукой и в тот же момент его собственный кулак — короткий, почти без замаха, на одном движении бедра — толкнул меня в солнечное сплетение.

— Кийя!

Не ударил. Толкнул. Но даже от этого «толчка» у меня моментально перехватило дыхание, и я отшатнулся на полшага.

— На выдохе! — гавкнул Хэнк, припомнив. — Я тебе говорил!

Зрители у нас за спинами загудели. Один из ирландцев крикнул:

— Двадцать баксов на Хэнка, кто против?

— Тридцать на Кита, он потяжелее будет, — отозвался Гольдман с папироской в зубах.

— Ну из ря, — буркнул кто-то третий. — Ставить против Олсена — что против ветра ссать.

Я снова пошёл вперёд — выученный за неделю удар стопой, лоу-кик, в район Хэнкова бедра. Тот лишь поднял свою ногу, и тут же ответный маваси-гери левой. Лёгкое касание — но все-равно больно. Я едва устоял на ногах.

— Кий-я! — заорал Хэнк с таким азартом, что у меня в ушах зазвенело.

Толпа взвыла.

Мы кружили друг вокруг друга минут десять. Хэнк меньше меня — на полголовы, в плечах уже, в торсе плотнее, но компактнее. А еще быстрее меня раза в два. Я только начинал удар, он уже знал, куда я двинусь, и уже стоял там, куда мне нужно было попасть. Его ребро ладони — твёрдое, как деревяшка, — три раза за эти десять минут чиркало мне по предплечью на блоках, и каждый раз я зажимал зубы и думал: «Господи, он же сейчас правда едва прикасается. Если ударит всерьёз — кость пополам».

И, конечно, он меня щадил.

Это было видно по сотне мелочей. По тому, как он сдерживал удары, замедлялся…

Я под конец таки попал. Один раз. По нерву на локте. Боль неимоверная! Рука сразу онемела, повисла плетью.

Олсен это увидел, крикнул — Тейши. Для зрителей пояснил по-английски — Стоп!

Народ разочарованно загудели. Сидельцы хотели кровавого мордобоя, а его не случилось.

Хэнк развернулся к к зрителям: — Ничья, ставки не сработали. Следующий концерт по средам, четвергам и субботам. Билет — пачка «Лаки». Сезонный абонемент — три блока.

Толпа гоготнула, начала расходиться. Трасти Сэл подошёл, протянул мне свою флягу с холодной водой:

— Молодец, мистер Миллер. Долго продержался!

Я отхлебнул воды и понял, что у меня болит всё. Запястья — от его «гедан-барая». Бедро — там, где он меня едва коснулся стопой. Ну и локоть. Тот просто пылал, как от удара электричеством. Никакая это не ничья, но реванша точно просить не буду!

Подготовку к Новому году в нашем блоке организовал Сэл — обошёл все камеры с записной книжкой и собрал заказы. Я выбрал для нас с Хэнком китайскую утку из «Чен Ли» с рисом, бутылку калифорнийского красного и обязательную пачку домашнего анисового печенья «бискоттини». Олсен добавил в заказ стейк, картошку, чизкейк и маленькую бутылку виски Джонни Уокер.

В коридоре через прачечную пронесли еловую ветку, прибили над общей раковиной, украсили обрывками красных кружков от пачек «Лаки». Из общей дормитории — тридцать человек, ирландцы, скандинавы, поляк Гольдман, трое фермеров — скинулись по три пачки сигарет в общий фонд и через трасти Чучо договорились с кухней об индейке вместо фасоли. Шериф закрыл глаза. Хендрикс сдвинул отбой на час и оставил в коридоре включённое радио до полпервого.

К пяти часам пошёл вал передач — мамы, жёны, сестры, невесты. Пироги в полотенцах, тушёное в банках, бутылки кока-колы, гранаты, апельсины, рисовый пудинг под марлей. Мне тоже передали аж три корзины. Одна от Монро, вторая от Китти и третья от заек и сотрудников издательства. Чего там только не было! Икра, швейцарский молочный шоколад в треугольных дольках, в красно-золотой обёртке, паштета из гусиной печени, молотое кофе от «Medaglia d’Oro» — самого лучшего бренда на рынке. Я даже пожалел, что сделал трасти заказ! Столько всего было в корзинах…

Практика отдавать «на общее» вполне себе присутствовала в американской тюрьме. Каждый что-то да отщипывал «на совместный стол». Запахов в коридоре стало столько, что трое моих соседей высунули носы и долго спорили, что чем пахнет.

В десять сели ужинать. Хэнк постелил на стол чистое полотенце вместо скатерти, я расставил тарелки, разложил утку, налил вино в две жестяные кружки. К одиннадцати Хендрикс отпёр все двери, в коридоре врубили большое радио, оркестр Бенни Гудмана пошёл свингом, кто-то затянул «Auld Lang Syne», подхватили на пяти языках одновременно. Все переместились за общий стол, Сэл прошёл по коридору с бутылкой граппы капо, плеснул каждому по глотку. Запахло табаком.