Без четверти двенадцать в коридор вышел сам Джанко — в шёлковом тёмно-бордовом халате, с золотой цепью на голой груди поверх халата, в тапочках, с сигарой и стаканом граппы. Поднял стакан, обвёл коридор тяжёлым взглядом и сказал негромко: «Ragazzi. За тех, кто здесь, — за то, чтобы скорее отсюда. За тех, кто на воле, — за то, чтобы помнили нас. И за то, чтобы у каждого из нас в этом новом году мать была жива. Salute.» Коридор отозвался хором. Я отдельно поднял кружку в его сторону — он мне коротко кивнул.

И пошёл отсчёт. Десять, девять, восемь. Пять языков пели вразнобой. По радио ревела Таймс-сквер за две тысячи миль отсюда. Хэнк рядом улыбался с пустой кружкой. Из женского блока через вентиляцию слышалась подхваченная женская перекличка. Один. Happy New Year. Коридор взорвался криками. Хендрикс впервые при мне улыбнулся по-настоящему. А я лежал потом в час ночи на нижней койке, смотрел в потолок над голой Мэрилин на стене, слушал, как ровно дышит Хэнк сверху, и думал, что это, наверное, самый странный Новый год в моей долгой жизни — и, как ни странно, мне сейчас было хорошо. 

Гвидо пришёл четвёртого января, во вторник, к двум часам дня. Сэл просунул голову в камеру и сообщил, не вынимая зубочистки изо рта:

— Мистер Миллер. К вам пришли.

У меня внутри началось лёгкое нервное покалывание. У Гвидо явно были новости. Хорошие или плохие — другой вопрос; но новости.

В комнате для свиданий он сидел уже за моим столиком, расслабленный, в тёмно-сером костюме-тройке с тонкой жилеткой, в белой накрахмаленной рубашке без галстука, расстёгнутой на верхнюю пуговицу. Волосы зачёсаны назад. На безымянном пальце правой руки — массивное золотое кольцо с тёмным камнем, которого я раньше у него не видел. Перед ним на столе — пачка «Честерфилда», стеклянная пепельница, и пухлый кожаный блокнот в чёрной обложке. На лице — тёплая улыбка.

— Босс. — Он поднялся, едва меня ввели. — С Новым годом. Выглядите хорошо. Постройнели даже.

— Тренируюсь

— В футбол?

— Нет, японское каратэ.

— Что-то слышал…

— В семье знают о тюряге, босс. С их стороны — полная уважуха.

Full respect от итальянской мафии меня порадовал. С такими людьми ссориться не стоит.

— Спасибо, Гвидо, — серьёзно сказал я. — Но я бы предпочёл, чтобы эта «командировка» закончилась как можно скорее.

— Это понятно. Это для всех понятно. Я просто говорю как есть.

Он закурил «Честерфилду», медленно, с удовольствием. Я смотрел на дым, на жёлтый огонёк зажигалки, на чёрный блокнот под его ладонью, и понимал — он сейчас будет говорить о чём угодно, кроме главного. Это у него такая манера. Сначала надо подвести…

— По офису всё хорошо, — стал он рассказывать. — Долли простыла, два дня сидела дома, сейчас вышла, голос ещё хриплый. Берни закончил сборку февральского номера, обложка получилась — просто чума! Ларри сильно изменился. Стрижка, новая одежда. Я даже не сразу узнал, когда он приехал в офис. Что вы ему сказали, босс? — Он улыбнулся. — Парень за неделю стал на десять лет старше с виду. И на десять лет увереннее.

— Я ему сказал то, что любой нормальный отец говорит сыну в семнадцать лет. А ему отец в семнадцать лет, видимо, ничего не сказал.

— Бывает. У многих не сказал.

Он положил пачку «Честерфилда» на стол. Аккуратно открыл свой блокнот. Достал из внутреннего кармана пиджака маленький карандашик. И, продолжая болтать о всякой ерунде — про погоду в Лос-Анджелесе, про то, как в субботу зайки катались все вместе в Малибу, про то, какие пробки на Уилшире во вторник утром, — медленно, спокойно, написал на чистой странице блокнота цифры.

Развернул блокнот ко мне.

Я посмотрел.

И у меня отъехала челюсть.

На странице было аккуратно выведено: «300 — 400 К. Самые дорогие — бриллианты на жен. кольцах».

Триста тысяч долларов?!!

Я моргнул. Гвидо, не выходя из своего рассуждения о пробках, поставил рядом значок плюс-минус и приписал: «оценка предв.». Под этим — ещё одну строчку: «нужен осмотр ювелира семьи, готов прилететь в любой момент».

И сразу же — пока я переваривал — вырвал листок, поднёс к огоньку зажигалки, держал, пока бумага не свернулась в чёрный жгут, бросил в пепельницу. Над пепельницей пошёл тонкий синий дым, и тут же смешался с дымом его сигареты.

Триста-четыреста тысяч долларов.

Я в голове, как привыкло у меня всё пересчитывать, перевёл это в эквиваленты. Это же куча денег! Их придется куда-то распихивать, вкладывать…

Я постарался удержать лицо. Получилось, кажется, не очень убедительно — Гвидо следил за мной очень внимательно, и от его глаз ничего не скрылось. Он мягко кивнул сам себе.

— Передай людям, Гвидо, на этой неделе, я очень надеюсь, всё должно решиться. У Аарона всё на мази. Апелляция готова, ждут только заседания суда. Если решение будет в нашу пользу — а оно, по всем раскладам, должно быть в нашу пользу — я отсюда выйду в ближайшие дни. Тогда и обсудим всё спокойно.

— Хорошо, босс, — сказал он, вставая. — Я все передам

Он махнул охраннику, тот отпер дверь для посетителей. Меня тоже повели обратно в камеру. Но не довели.

— Миллер, разворачивай — уже в коридоре я увидел шагающего навстречу Хэндрикса

— Куда?

— Обратно в комнату свиданий. К тебе ещё пришли.

Я остановился.

— И кто?

Хендрикс посмотрел на меня сверху вниз каким-то новым, почти сочувствующим взглядом. У него этот взгляд бывал редко. Видимо, я тоже сделал такое лицо, которое требовало этого взгляда.

— Мать твоя.

И добавил совсем уж тихо:

— Двух свиданий в день не положено. Но это же мать. Не заставляй ее ждать.

Что я чувствовал, возвращаясь обратно? Первое — банальный страх. Никто не знает настоящего Кита Миллера лучше, чем мать. Это двадцать лет ежедневных наблюдений. Каждая интонация. Каждый поворот головы. Каждая привычка теребить мочку уха в задумчивости. Я её «сын» только пятый месяц. Второе — любопытство. Мне приоткроют щелочку, заглянуть в настоящий мир семьи Миллеров. Наконец, азарт. А смогу ли я сыграть Кристофера так, что даже мать не насторожится?

Поэтому когда трасти Сэл открыл мне дверь обратно в комнату свиданий, и я переступил порог, и через фанерную перегородку с другой стороны посмотрела на меня маленькая, седая, в чёрном пальто и тёмной шляпке женщина — я улыбнулся ровно той улыбкой, которой положено улыбаться сыну при виде матери, и сказал ровным голосом:

— Мама!

Я ожидал всего. Разглядываний, настороженности, ожидал всего, но не того того, что произошло.

Она меня даже толком не разглядела.

Я понял это в первые же секунды. Глаза у неё были — как у голубя на проезжей части. Бегали. Не в стороны — а как-то по диагонали, вверх-вниз, мимо меня, через меня, на стену за мной, на охранника, на руки свои, на мои руки, опять на стену. Сесть она сначала забыла; стояла, держась за край стола обеими ладонями, и эти ладони у неё ходили мелкой, частой дрожью, как у людей с поздним тремором или у тех, кого две недели подряд держат на сильных успокоительных. Лицо — серое, в мелких морщинах, припорошенное какой-то дешёвой пудрой, под глазами тёмные мешки, под левым глазом — синячок, не свежий, а застаревший, желтоватый.

— Сынок. Сыно-о-о-чек. Господи, как же я долго ехала. Два дня, во втором классе. С пересадкой в Марикопе. И это, Кит, Содом, ты бы видел этот город. Суета сует.

Она говорила быстро, на одном дыхании, без знаков препинания, проглатывая концы слов, и от этой её манеры у меня сразу же отлегло. Она не вглядывалась в моё лицо. Она вообще не смотрела ни на что одно дольше двух секунд. Она была — внутри себя, в этой своей пытке поездом, в Содоме, в собственной голове.

Меня — конкретного меня — она не видела. Она видела «своего сына в тюрьме», абстрактную, библейскую, страшную картинку, на которую можно было лить всё, что у неё накопилось.