— Ну вот объясни мне, — обратился он ко мне с туповатым недоумением, — за что меня судить-то? За эту обезьяну? Раньше у нас в Алабаме такого судом Линча просто на дерево бы за ноги и снизу костерчик. Или связать, шину надеть и поджечь. И правильно делали, и порядок был. А сейчас — суд по непредумышленному, грозит до десяти, прокурор скотина, даже не торгуется. Где справедливость, скажи?

Я отвернулся к решётке. Мне совсем не хотелось с ним разговаривать. От него пахло луком и старым потом, у него под щетиной висели слюни, и я физически чувствовал, как у меня внутри нарастает тошнота.

— Не знаю, Эрл, — сказал я ровно. — Я в этом, видишь ли, плохо разбираюсь.

— Эх. И ты туда же. Все молодые сейчас такие. С университетом, с понятиями, со «справедливостью». А поживите, ребята, поживите, рядом с гетто, где эти упыри каждый день идут на гоп-стоп…

Он откинулся на стенку фургона, демонстративно обиделся, замолчал. Я с облегчением вернулся к радио.

А там как раз шёл переход от внутренних новостей к мировым.

— А теперь — международные новости. В Советском Союзе разворачивается громкое политическое дело, — бодро объявил ведущий. — Согласно сообщению московских газет, советские органы государственной безопасности арестовали группу видных кремлёвских врачей по обвинению в подготовке убийств партийных и государственных деятелей, а также в шпионаже в пользу иностранных разведок. Среди арестованных — личные врачи советского лидера Иосифа Сталина и других членов Политбюро. По неподтверждённым сведениям, поступающим из источников в Восточной Европе, в Москве разворачивается широкая общественная кампания, имеющая отчётливо антисемитский характер. По слухам, готовится массовая высылка лиц еврейского происхождения в восточные районы Советского Союза — в Сибирь и Среднюю Азию. О подоплёке этой истории мы попросили рассказать по телефону нашего эксперта, профессора кафедры советологии Стэнфордского университета доктора Александра Локхарта. Профессор, вы слышите меня?

— Слышу, Боб, — откликнулся в эфире надтреснутый интеллигентский голос со старосветским британским произношением.

— Что происходит, профессор? Это нападение на евреев — это новая массовая чистка по образцу тридцать седьмого года?

— Боб, картина, на мой взгляд, сложнее простой антисемитской вспышки. То, что мы видим сейчас в Москве, — это, прежде всего, отражение острой подковёрной борьбы группировок внутри окружения стареющего Сталина. Ему уже, я напомню нашим слушателям, семьдесят три года. Здоровье его, по разрозненным донесениям, ухудшается. Его ближайшее окружение — Берия, Маленков, Хрущёв, Молотов, Микоян, Каганович — разбито на конкурирующие фракции, каждая из которых хочет захватить власть. «Дело врачей» — это, думаю, инструмент в их борьбе. Возможный сценарий — попытка дискредитировать определённых членов Политбюро через их связь с арестованными медиками. Главная мишень здесь, скорее всего, не евреи как таковые, а влиятельная группировка в МГБ, ассоциируемая с фигурой Берии.

— А насколько реальна угроза массовой высылки?

— Угроза реальна. У Сталина есть прецеденты — депортации крымских татар, чеченцев, ингушей, поволжских немцев в годы войны. Технически система готова. Морально советский еврейский интеллигентский класс — а это, не забудем, значительная часть советской культурной и научной элиты — сейчас в состоянии массового страха. Но я бы не торопился. Происходящее сейчас в Москве — это, на мой взгляд, последняя крупная попытка Сталина перестроить под себя расклад сил. Если она удастся, мы увидим новые «московские процессы» масштаба тридцать седьмого. Если не удастся — а вероятность этого, при его здоровье, нельзя списывать, — она может рухнуть в одночасье вместе с её главным двигателем.

— Спасибо. С нами был профессор Локхарт, Стэнфордский университет.

Я закрыл глаза.

Не удастся, профессор. Не удастся. В ночь с двадцать восьмого февраля на первое марта — Сталин на даче в Кунцеве, инсульт, охрана с врачами тянет до полудня. Он лежит без сознания, никто не решается войти. Пятое марта вечер — уже труп. Через несколько недель «дело врачей» прекратят по личному распоряжению Берии. А ещё через три месяца Лаврентия самого не станет — его арестуют свои же и почти сразу расстреляют. «Берия, Берия, вышел из доверия. А товарищ Маленков — надавал ему пинков».

А потом в шестьдесят первом году Хрущёв вынесет тело Сталина из Мавзолея на Красной площади.

Сорок семь дней. Сорок семь дней оставалось жить Сталину.

Фургон притормозил, повернул и мы заехали во внутренний двор суда.

Комната ожидания для подсудимых в подвале Hall of Justice не изменилась — узкая, без окон, с зелёными стенами и привинченной к полу длинной скамьёй и таким же длинным столом. Меня посадили туда одного, Эрла увели в соседнюю — у него было своё слушание, в другом зале. Через двадцать минут открылась дверь, и пристав пропустил Аарона с сумкой в руке.

С ним был ещё один человек.

Это был мужчина лет под семьдесят. Высокий — даже выше Аарона, выше меня. Широкоплечий, с тяжёлой осанкой бывшего боксёра-любителя. Седые волосы, зачёсанные назад с пробором, густые до сих пор, без проплешин. Загорелое, обветренное лицо — видно, что человек либо много ходит под парусом, либо много играет в гольф, либо и то, и другое. Глубокие складки от носа к углам рта. Тёмно-серый костюм английского пошива, тройка, на жилете — старомодная золотая цепочка от часов в правый кармашек. На мизинце — стильный перстень-печатка с тонко выгравированным щитом и мечом. Очки в тонкой оправе, которые он снял, едва вошёл, и теперь крутил в пальцах.

— Кристофер, — Аарон поспешил представить мужчину. — Знакомься. Уильям Смут, адвокат. Основатель и старший партнёр «Смут и партнеры».

Я встал. Протянул руку. Он подал свою — сухую, сильную, с короткими подстриженными ногтями и крепким, по-стариковски точным пожатием.

— Мистер Миллер. Наслышан. Очень рад наконец личной встрече.

— Мистер Смут. Взаимно. — Я улыбнулся. — Аарон, я так понимаю, Уильям наш самый дорогой сотрудник. Китти мне говорила, что мы за два месяца перевели вашей фирме по счетам уже свыше девяти тысяч долларов.

Смут на секунду остановил вращение очков, улыбнулся. Уголки его серых глаз поднялись на полтона.

— Да, мистер Миллер, у нас не дешевые ставки. Мы лучшая фирма в Нью-Йорке по рейтинг журнала Форбс.

— Кристофер, — мягко вмешался Аарон. Ему явно не понравился разговор про деньги — Во-первых, я привёз тебе костюм. Надо переодеться к суду.

И — как фокусник из шляпы — он вытащил из сумки плотный чехол, в котором находился мой тёмно-синий двубортный костюм, рубашка, бордовый галстук. Внизу сумки я увидел пару чёрных «оксфордов».

— Мистер Миллер, я отойду, чтобы вы могли переодеться — Смут двинулся к двери

— Оставайтесь, мистер Смут. — Я начал раздеваться, через голову стягивая с себя ту самую синюю робу с номером, в которой я провёл три недели. — После общего душа на тридцать человек в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес я к приватности отношусь совершенно по-другому.

Уильям коротко хмыкнул.

— А что во-вторых? — поинтересовался я у Штейна, переодеваясь.

— Сегодня вышел номер «Лос-Анджелес таймс» с письмом голливудских звезд в твою поддержку.

Аарон выложил на стол газету, развернул ее так, чтобы я мог видеть материал. Я быстро проглядел его. «Нет цензуре, первая поправка…». Ого сколько подписантов! Мерлин Монро, Билли Уайлдер, Тони Кёртис, Шелли Уинтерс, Фрэнк Капра, Мейми Ван Дорен… Десятки имен, знакомые и не очень.

— Аарон, поведай нам пока диспозицию — Смут тоже сунул нос в разворот газеты, покивал — Давай освежим основное.

Штейн, пока я надевал свежую рубашку и вспоминал, как закалывают запонки, начал рассказывать.

— Сегодня у нас не один судья, Кит — трёхсудейская коллегия. Сегодняшний состав: председательствующий — судья Эдвард Маккалистер, ему шестьдесят два, республиканец, умеренный, по моему опыту — внимательный читатель документов и не любит театральщины. Второй — судья Айра Гольдштейн, ему пятьдесят пять, демократ, либерал, в Сан-Франциско был известным защитником в трудовых спорах до того, как перейти в апелляцию. Еврей. С точки зрения дела — наш союзник.