Китти закинула голову назад, её рот приоткрылся в беззвучном крике. Она начала содрогаться в мощном, затяжном оргазме, вцепившись ногтями в мои плечи. Её тело вибрировало, она едва не соскользнула с моих колен, теряя ориентацию в пространстве от интенсивности ощущений. Пришлось ее ловить, прижимать к себе.

Когда первая волна экстаза чуть схлынула, она, всё еще тяжело дыша, сползла на пол. Её движения стали быстрыми, почти лихорадочными. Она дернула замок моей ширинки, высвобождая мой член, который уже буквально пульсировал от напряжения. Китти посмотрела на меня снизу вверх — в её глазах была смесь вызова и обожания. Она обхватила меня губами, действуя умело и жадно, заставляя меня вцепиться в подлокотники кресла до хруста в суставах.

Но ей этого было мало. Минет не продлился долго. Ирландка поднялась, одним резким движением сбросила с себя лишнюю одежду, оставшись лишь в чулках и туфлях на шпильках. Раздвинув колени, она оседлала меня, начала двигаться, но не в привычном ритме вверх-вниз. Она елозила вдоль, совершая бедрами сложные, ввинчивающиеся движения, которые задействовали нервные окончания, о существовании которых я раньше и не подозревал. Это было чертовски ново и безумно возбуждающе.

Я почувствовал, как контроль ускользает от меня. Финальная точка была уже совсем близко, слишком близко. В моей голове промелькнула мысль, что стоит притормозить, я потянулся к её талии, чтобы осторожно снять её с себя и закончить по-другому, более «безопасно» для нас обоих. Но Китти не далась. Она перехватила мои запястья, прижимаясь всем телом к моей груди, и горячо прошептала прямо в ухо, обжигая дыханием:

— Нет, Кит… Не останавливайся. Кончай в меня! Прямо сейчас! Я хочу ребенка от тебя!

Вот это номер! В мире, где за каждый неосторожный шаг приходится дорого, эта женщина готова сжечь все мосты.

Поражаюсь практичности женщин. Я еще только переводил дух, а Китти уже быстро поправила одежду, занялась макияжем. Попутно болтая о том, о сем. Как-будто между нами сейчас был просто обычный секс.

Я застегнул брюки, галстук с двойным виндзором — мокрый от шампанского и помятый — снял и перекинул через спинку кресла. Чёрт с ним, мне уже никому ничего не надо доказывать актерской братии.

И тут на меня опять накатил голод. Не аппетит — настоящий жор. Перед глазами заплясали серебряные ведёрки со льдом, тарталетки, устрицы под лимоном, тонкая малиновая полоска хамона на белом фарфоре. Я начал все это быстро поедать, не чувствуя вкуса.

— Ты как с того света, — сказала она.

— А я и есть с того света. — Я схватил тарталетку с пармезаном — её крохотные размеры меня в этот момент откровенно оскорбляли. Кинул в рот всю целиком, прожевал двумя движениями челюсти, потянулся за второй. — В Hall of Justice кормили баландой. Знаешь, что это такое?

Китти помотала головой.

— В кипящую воду целиком кладут картофель, немного крупы, соль и «шрот» — отходы от переработки рыбы или кости. Варят до разваривания картофеля — получается мутный, крахмалистый отвар. Господи, тарталеточки, ну подойдите же ко мне сами!

Я добил закуску, подцепил вилкой устрицу — холодную, в каплях ледяного сока — закинул себе в глотку, не жуя. Солёная свежесть океана прокатилась по нёбу, и у меня где-то в районе диафрагмы вспыхнул крохотный салют. Я подхватил второй раковинный полумесяц, потом третий, потом ломоть багета с гусиным паштетом, кусок горгонзолы, ещё устрицу. Жевал и набирал темп, как локомотив, забывший на полустанке тормоза.

— Кит, — Китти, оправив подол, села напротив меня на низкое креслице. — Ты сейчас подавишься. Сбавь обороты.

— Я три недели на лагерной похлёбке, дорогая. Дай мне насладиться.

Она смотрела на меня с какой-то тёплой, материнской снисходительностью, какая бывает у женщин, наблюдающих за откровенным мужским обжорством. В этот момент — я уверен — она уже всерьёз представляла, как будет смотреть на сына, точно так же бросающегося на еду после школьного матча по американскому футболу. У них это, у баб, без переключения работает. Только что — содрогалась в оргазме на твоих коленях, а минутой позже — уже мысленно завязывает кому-то шнурки. Эстроген в крови сменился на окситоцин.

Я подхватил со льда тяжёлую запотевшую бутылку «Дом Периньона», ловко свинтил мюзле, надавил большим пальцем под пробку. Хлопок вышел приглушённый, аристократический — без той дикой пены, с которой Полли и Китти салютовали мне на ступеньках суда. Я разлил по двум хрустальным бокалам — сначала чуть, чтобы пена осела, потом долил до полутора пальцев от края. Пузырьки поднимались мелкие, частые, ровными нитями — сорок седьмой год не подвёл.

Китти тем временем достала из своей маленькой сумочки серебряную пудреницу — изящную, с гравированной монограммой «К. Д.», — щёлкнула замочком. Внутри блеснуло круглое зеркальце и спрессованная пудра тёплого, чуть розоватого тона. Она прищурилась, склонила голову набок, начала промакивать тампончиком крылья носа, скулы. Ровные движения, привычные, как у пианиста за гаммами.

Я отпил шампанского. Холодное, сухое, с ноткой засушенной груши и чего-то минерального — словно лизнул мел. Тут же отрезал себе ещё ломоть багета, мазнул паштетом.

— Кит, — Китти отложила платок. Голос у неё стал чуть глуше, серьёзнее. — Ты ел сегодня вообще что-нибудь?

— Только тосты утром на завтраке, в спешке. Сэл занёс. И на этом, кажется, всё.

Рука сама собой снова потянулась к устрицам. Это было сильнее меня.

— Китти. — Я положил вилку. Посмотрел на неё через стол. — Давай-ка кое-что обсудим.

Она замерла. Поняла, что сейчас будет не про устриц.

— Ты понимаешь всю серьёзность своего решения?

— Какого?

— Не валяй дурака. Того, что ты приняла десять минут назад. На моих коленях.

Она опустила глаза в бокал. Чуть-чуть. Полсекунды. Потом подняла.

— Понимаю.

— Не уверен, что до конца. — Я подался вперёд, локти на стол. — Послушай меня. Я не смогу на тебе жениться, если ты забеременеешь. Не потому что не хочу. А потому что не имею права. Я веду очень рисковую жизнь, Китти. Очень. То, что я три недели пробыл в окружной тюрьме, — это, поверь, ещё цветочки. Будут истории и поинтереснее. Не дай бог, конечно. Но «не дай бог» — это не страховка.

— Я знаю.

— Подожди. Это «знаю» — оно ведь у тебя пока в теории. Хьюз подталкивает меня на войну с Херстом — это один из самых богатых людей этой страны, у него армия адвокатов и связи в ФБР. Дальше — Вашингтон. Сенаторы, конгрессмены, комиссия по нравственности. Меня могут посадить, могут убить…

Я осёкся.

— … И тогда — ты остаёшься одна, — закончил я. — С ребёнком на руках. И весь этот Голливуд, что сейчас к нам заявится, с тобой перестанет разговаривать. Просто потому, что «фабрика грез» — лицемерна до самой последней актриски в массовке.

Китти сложила руки на коленях.

— Послушай меня теперь ты. — Голос у неё был ровный, без надрыва. — Мне тридцать два года. Я родилась на Брэндон-стрит, мать рожала меня на кухонном столе, потому что в больнице не было мест. Я с шестнадцати лет работаю. Я с двадцати трёх знаю, что такое «недостача в кассе» и как её закрыть из своего кармана. Я повидала в своей жизни мужчин и видела, какие из них получаются мужья. Хороших — двое из десяти. Это статистика, Кит, я с цифрами работаю.

Я молчал.

— Мне пора рожать. — Она это произнесла спокойно, как «мне пора в банк» или «мне пора заехать в типографию». — Через пять лет будет поздно. Через семь — точно. И знаешь что? Я не хочу рожать ни от милого парня из бухгалтерии «Лос-Анджелес Таймс», ни от ирландца-полицейского с пенсией. Я хочу ребёнка от тебя. Мальчика. Очень хочу мальчика, Кит.

— А если получится девочка?

— Девочка тоже будет отлично. — Она улыбнулась, чуть криво. — С девочкой я, может, даже лучше управлюсь. Меня мать всему научила.

Я выдохнул.

— Ладно, — сказал я. — Раз так. Если у тебя сейчас овуляция…