Я задумался. Тут была здравая идея.

— Ладно, давай, финальный отбор в купальниках, фотопробы с раздеванием, выживших поведу на 4-й.

— Новая вечеринка? — оживился Берни

— Ты губу то закатай!

— Я тоже хочу! — в дверях появился наш штатный «ловелас» Ларри — Слышал у вас тут кастинг. Пустите посмотреть! Кит, умоляю!

Вот же сексуальный террорист…

— Ладно, только без права голоса. Нет у тебя еще нужной насмотренности!

Ларри просиял.

— Спасибо, Кит! Хочешь я позвоню Рейчел? Сообщу о кастинге. Она интересовалась.

— Вот кстати, да! — я вспомнил милую блондиночку с пляжа — Беги, звони. Мы начинаем через полчаса. Скажи, что оплатим такси. Пусть поторопится.

Через сорок минут в фотостудии за ширмой мы уже разглядывали «финалисток».

Купальников у Берни было заготовлено полно — все однотонные, атласные, без декора, разных размеров, четырех разных расцветок — он специально заказал в прошлом месяце под пробные съёмки. Туфли с каблуками у девушек были свои.

Я сидел в режиссёрском кресле перед белым фотофоном. Берни рядом со мной у штатива колдовал над освещением — выставил два больших софита по диагонали, одним мягким сверху, и переносной отражатель снизу для подсветки лиц. Лучшее ателье на Сансет-Стрипе позавидует. Ларри без права голоса примостился сзади на табуретке, ноги в стороны, локти на коленях, и из-за моего плеча буквально пожирал глазами претенденток.

Номер первая — Сэнди Хартвелл. Я её отобрал в одной из средних пятёрок, ещё до полудня. Высокая, метр семьдесят два, рыжая — но не той медной, что у Сью с Шерил, а тёмной, почти каштаново-рыжей, как у старой ирландской женщины из песен. Веснушки на плечах, на ключицах, на переносице, на тыльной стороне ладоней. Загар обветренный, не курортный — это тот загар, который получается у человека, проводящего много времени под открытым небом, а не на пляже. И не зря: на анкете у неё значилось — Сан-Антонио, штат Техас, отец — фермер-животновод на ранчо в полторы тысячи голов скота. Сэнди приехала в LA полгода назад «потому что мне надоела пыль». На ней был зелёный купальник в цвет глаз — глубокого, бутылочного оттенка. Ноги длинные, мускулистые, икры чёткие — лошадиная посадка с детства, всю жизнь верхом. Грудь скромная, твёрдая двойка. Можно сказать спортивная. Бёдра крепкие. Чисто американская «cowgirl gone Hollywood» — за пятьдесят лет до того, как Сильвия Кристель и Бо Дерек этот тип закрепят на больших экранах.

Номер вторая — Эва Хименес. Двадцать два года, латиноамериканка, мексиканско-американская. Из Восточного Лос-Анджелеса. Темно-оливковая кожа без единого солнечного ожога — она в LA родилась, для неё калифорнийское солнце с детства. Чёрные тяжёлые волосы до середины спины, прямые, без укладки — она их специально не завивала, потому что знает: они и так лучше всех в этой студии. Купальник красный, обтягивающий. Бёдра классические испанские — сильные, выраженные, с тем особым обводом сверху, ради которого, как пел Мэриано, мужики ходят в фламенко. Грудь полная, поднятая, твердая четверка. Глаза — чёрные, с раскосыми краями, как у египетских жен фараонов. Когда она вышла из-за ширмы, мне в этом помещении стало физически жарче на пару градусов. Эва, я подозревал, ходила на классы танго или фламенко с детства — каждое движение у неё было обработано пластикой. В принципе у меня уже была Камилла для так сказать цветового и расового разнообразия, но запас карман не тянет.

Номер третья — Гвинет Маклеод. Двадцать четыре года, родилась в Монреале, отец канадский шотландец, мать франкоканадка из Квебека. В США переехала в сорок девятом году. Крашеная блондинка, впрочем удачно крашенная. Главное достоинство — молочно-белая кожа. Оттенок под названием pale. Такая кожа бывает только у северянок, выросших без солнца. Высокая, но не до Маргарет — где-то метр семьдесят. Стройная, аристократическая, с длинной шеей, тонкими запястьями и щиколотками. Лицо — не голливудски-яркое, а скорее парижский журнальный профиль: высокий лоб, чуть выраженные скулы, тонкие губы, серые глаза с чёрной обводкой ресниц. Купальник чёрный, элегантный, как у манекенщицы «Шанели». Грудь чуток не дотягивает до трешки, но зато торчит так, что другие девушки нет да нет, на нее посмотрят. Манера держаться — холодная, чуть высокомерная. По-английски говорила с лёгким французским акцентом, который у американских мужчин почему-то всегда срабатывает как красная тряпка.

Номер четвёртая — Дэйзи О’Коннелл. Двадцать пять лет. Та самая классическая американская блондинка, которая в этой «сцене» вообще-то должна была быть лидером забега, но сразу не стала. Высокая, светловолосая, голубоглазая, фигура спортивно-плавательная — Кэтрин Хепбёрн с накачанными плечами. Из Хартфорда, штат Коннектикут, отец работает в крупной страховой компании, мать активистка местной методистской церкви. Подкачка пресса и общий тонус выдают пловчиху — оказалось, в колледже плавала на дистанции «двести метров на спине». Купальник белый, грудь как и у номер 1 — двушка. Лицо ясное, простое, чистое, без хитрости — лицо девушки из хорошей школы, которая в LA приехала всего три месяца назад с дядиными деньгами и без чёткого плана. Вот эта мне сразу не понравилась — не потому, что некрасивая, а потому, что слишком чистая для нашей кухни. Я этот тип знаю. Она и так-то сюда пришла на грани собственной морали, ещё одно неверное движение — и мгновенно умчится.

И номер пятая — Маргарет Чжоу. Метиска выглядела самой раскованной, хоть сейчас снимет лиф купальника и покажет грудь.

Берни щёлкнул затвором.

— Дамы. Один за раз. По очереди. Сэнди, начнём с тебя. Прошу. Шаг вперёд, на середину фона.

Сэнди шагнула. Расправила плечи. Поставила руки на бёдра — техасская осанка. Я ей улыбнулся.

— Сэнди. Сделай что-нибудь дружелюбное лицом. Ты — на родео. Только что выиграла… не знаю, что у вас там дарят? Пусть будет букет цветов. Зрители аплодируют.

Она засмеялась — искренне, не позируя, — и улыбка у неё получилась широкая, белозубая, веснушчатая. Берни сделал три кадра.

— Стоп. Теперь — оближи губы. Медленно. Так, как будто пьёшь воду в жару после долгой дороги в седле.

Сэнди слегка приподняла бровь, но команду выполнила. Получилось у неё, я скажу, неплохо — техасское воспитание давало о себе знать, она и впрямь облизнула губы так, как облизывают пересохшие после долгого жаркого дня. Берни щёлкнул ещё четыре кадра.

— Хорошо. Достаточно. Эва.

Эва прошла на её место, не дожидаясь дополнительной команды, и встала прямо в позу, которую я опытным взглядом узнал из лекций по испанскому танцу: одна нога вперёд на полшага, бедро вынесено, плечо приподнято, голова повёрнута на четверть в сторону, глаза — на камеру.

— Эва. Поиграй волосами. Возьми правой рукой одну прядь и пропусти её через пальцы. Медленно.

Эва тяжёлый чёрный волосок взяла, как сигарету, между указательным и средним пальцем, провела сверху вниз — и в этом её движении было больше тестостерона, чем в полной команде боксёров. Берни едва не выронил камеру. Сделал пять кадров.

— Эва, замечательно. Гвинет.

Гвинет вышла в центр, встала чётко, как манекен в витрине. Без особенного желания, без сопротивления — просто исполнение задания. Холодная. Такой типаж заек тоже нужен, но работать сложно.

— Гвинет. Покажите мне Париж. Ту улыбку, которая получается у женщины, когда она знает, что мужчина за соседним столиком хочет её, но боится подойти.

Гвинет приподняла подбородок, чуть улыбнулась одним уголком рта, посмотрела в камеру с тем сухим высокомерием, которое у французов передаётся по наследству. Цепляет. Так и хочется ее нагнуть и… Берни щёлкнул шесть кадров. Сама не стараясь, она оказалась лучшей в этой комнате на эту минуту.

— Дэйзи.

Дэйзи вышла. Сделала два шага, остановилась, поправила купальник на бедре. Лицо у неё было — это я уже видел — выражением: «я согласилась прийти, но мне страшно».