Я сел, посмотрел по сторонам. Новая порция зэков на свиданиях справа и слева, есть знакомые лица.

— Мама, сядь, пожалуйста. У тебя руки трясутся. Сядь.

Она машинально опустилась на стул. Шляпку не сняла.

— Почему ты не звонил? — она вдруг повернула ко мне голову. — Почему ты не писал? Полгода ни строчки, ни звонка, ни телеграммы. Все эти твои обиды — пустое всё, Кит, это всё мирская суета, всё это шелуха, ты — наш сын, мы тебя любим, мы простили, простили давно, нечего там было прощать вообще, надо просто было позвонить, написать одну строчку, мы же твои родители, Кит!

— Мама. Я был неправ.

Я сказал это потому, что — что мне ещё было говорить.

— Я приехала одна, — сказала она вдруг тихо и спокойно, как будто другой человек. — У нас денег нет. Билет — на последнее, что было купила. Твой отец остался дома вместе с братом. Мы живём над гаражом у родственников отца, я тебе писала про это, ты не отвечал. Над гаражом. Две комнаты. Отец почти не разговаривает с октября, много пьет. Работу не ищет, что делать я даже ума не приложу. Хочу к пастору его сводить.

— Как там Билли? — я без труда вспомнил имя брата из писем

— Учится в школе, работает разносчиком газет. Совсем от рук отбился, иногда даже не ночует дома

Я молчал. А что говорить? Слова поддержки?

— Банкротство было ужасным, Кит. Ужасным. Коллекторы — это псы, они вцепились в нас и не отпускали. Они звонили ночью. Они печатали наши фамилии в газете в разделе «к взысканию». Сейчас, после переезда, поутихло — Эмми и Чарли нам сильно помогли. У них там в городе есть Первая баптистская община, я там за последние три месяца такой свет нашла, Кит, такой свет… Но все это, Кит, это… Ужасно. Остаться под конец жизни без кола и двора.

Голос у неё снова начал набирать ту истеричную, тараторящую скорость, какая была в начале. Я понял, что у неё — что-то с нервами. Или головой. И что-то серьёзное. Может быть, ранняя стадия чего-то органического — я не доктор, но кажется, что она не очень здорова.

Мне стало ее жаль.

— Ты где в LA остановилась?

— Мотель Три звезды. А что?

— К тебе заедет мой доверенный человек. Передаст денег.

— Откуда у тебя могут быть деньги⁈

— У меня дела пошли. Серьёзно. Я об этом и хотел вам написать после Нового года. Когда был бы точно уверен во всем.

И тут она резко выпрямилась.

И с её лица в одну секунду слетело всё — усталость, дорога, трясущиеся губы.

— Кит. — Голос стал низкий, ровный, без тремора. — Какие деньги ты собираешься передавать? Заработанные на порнографии?

Я промолчал. Вот это поворот…

— Грязные деньги, Кит, заработанными на голых женщинах? На блуде? На разврате? «Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царствия Божия не наследуют». Первое послание к Коринфянам, глава шесть, стих девять-десятый. Это я тебе сейчас Слово Божие читаю наизусть, Кит. Это не я тебе говорю. Это Господь тебе говорит через меня.

За соседним столиком — там сидела какая-то жена сидельца — медленно повернула голову в нашу сторону. Через два столика какая-то мать с подростком тоже повернулась. Охранник у двери приподнял бровь.

— Мама, не здесь. И не сейчас. Пожалуйста!

— Здесь и сейчас, Кит. Здесь и сейчас. Потому что у нас другого случая может уже не быть. Мы тебя растили богобоязненным мальчиком. Ты пел в церковном хоре до пятнадцати лет. Ты знал наизусть всё Послание к Римлянам. У тебя на ночном столике лежал Новый Завет в красной обложке, который тебе бабушка Эмма подарила на конфирмацию. Что с тобой случилось, Кит? Что случилось с тобой? Кто тебя там, в этом Содоме, сбил? Кто тебя совратил? Ты мне скажи.

— Мама…

— «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?» Евангелие от Марка, восемь, тридцать шесть.

— Хватит!

— А я хочу, чтобы ты послушал. Кит, я хочу, чтобы ты послушал. Я ехала два дня. Я не для того ехала, чтобы я тут молчать.

И тут она наклонилась к перегородке, и заговорила тоном уже совсем другим — деловым, торопливым, заговорщицким:

— Кит. Послушай меня. Я знаю, что нужно сделать.

— Что же? Дай догадаюсь? Покаяться?

— Почти. Я связалась с одним человеком. Порядочным и богобоязненным.

— И с кем же ты связалась?

— С твоим обвинителем. В Далласе. С мистером Бриско. Я нашла его телефон в справочнике, позвонила ему в среду. Очень любезный мужчина. Очень любезный. Он со мной разговаривал двадцать минут. Сказал, что если ты признаешь свою вину, напишешь чистосердечное признание, раскаешься, расскажешь о своих подельниках и дашь показания на них, — то судья пойдёт навстречу. Условный срок — он называется пробэйшен. Может быть, даже вообще без срока. Просто штраф. И всё. И всё, Кит. Ты выйдешь из тюрьмы в тот же день!

У меня перед глазами полыхнуло.

От ярости, от осознания, что мать меня чуть не сдала техасскому правосудию.

— Мама, ты понимаешь, что он тебя использовал?

— Что?

— Он. Тебя. Использовал. Прокурор штата в Далласе. Уже две недели пытается меня посадить. Я думаю, он уже понял, что мой адвокат его в калифорнийском суде разделывает его на части. И тут ему такой подарок! Ты сейчас, мама, его эмиссар!

Она смотрела на меня. И впервые за весь разговор её глаза остановились на мне. Надолго.

И я увидел, что — нет, не видит и не понимает. Не хочет понимать. Слишком далеко от её мира эта мысль. У неё в мире прокурор — это представитель закона, представитель закона — это от Бога, «нет власти не от Бога, всякая же существующая власть от Бога установлена».

— Кит, — сказала она тихо, — он же тебе хочет помочь.

— Он хочет мою голову, мама.

— Он сказал, что нужно покаяние.

Ага, и подписать чистуху.

— Господь — он защитит! Если ты раскаешься — Господь тебя защитит! «Признавайтесь друг пред другом в проступках и молитесь друг за друга, чтобы исцелиться», Иаков пять, шестнадцать!

— Мама, не цитируй мне сейчас Иакова, я тебя умоляю!

— Я буду цитировать! Я для того тебя и растила, чтобы ты это знал! Чтобы Слово Божие тебе было опорой, а не порнография!

Она уже почти кричала. За соседними столиками все нас внимательно слушали. Вот же дерьмо!

И тут я тоже сорвался.

— Мама. Послушай. Один раз. Послушай меня. У меня есть адвокат. Лучший адвокат в Лос-Анджелесе. У меня есть стратегия защиты, расписанная на четыре недели вперёд. У меня есть гражданское встречное дело в Далласе. У меня есть апелляция. Меня поддерживают голливудские актеры и режиссеры! Я ничего не подпишу! И не лезь, мама, в мою жизнь. И в судебные дела — тем более.

Я встал. У меня тряслись руки — впервые за всё время.

— Кит! Покайся!

— Поезжай домой, — я встал, пошел к двери.

Она смотрела на меня, прижав руки ко рту. Я повернулся к охраннику.

— Свидание окончено.

По дороге в камеру, я попросил трасти завернуть к таксофонам. Набрал Китти. Та была мне очень рада, сразу вывалила кучу офисных новостей, но ничего важного. Понимала, откуда звоню.

— Китти, в город приехала моя мать, миссис Миллер. Она остановилась в мотеле Три звезды. Возьми Гвидо и скатайся туда. Вручи ей чек на 7 тысяч долларов.

— Так много⁈

— У семьи плохо идут дела. Отец обанкротился.

— Ничего себе…

Я рассчитывал, что семи тысяч вполне хватит семье на приличный дом в Аризоне. А имея свое жилье — отец займется его обустройством, если не бросит пить, то хотя бы войдет в рамки. Что если мать не возьмет чек? Тогда это будет ее жизненный выбор, я умываю руки.

— На конверте сделай надпись.

— Какую?

— От Кристофера на дом.

Вот и посмотрим, возьмет ли «грязные деньги». Даже стало любопытно.

Потом я задумался, надо ли подключать Китти к выплатам за отсрочку с призывом. Уже январь, Пит ждет денег. Но поразмыслив, решил не вовлекать директора к подобным махинациям, мало ли чем все может закончиться… Пит подождет, пока я выйду из тюряги.