А над верхней койкой, на стене, прикноплено было то, через что, собственно, я во всю эту историю и влип.

Тот самый календарь Тома Келли, пятидесятого года, «Голден Дримс» — Мэрилин Монро на красном бархате, абсолютно голая, с отведённой за голову рукой, изогнутая в той самой томной дуге, которую теперь знала весь мир.

С верхней койки на пол — мягко, почти беззвучно — спрыгнул мой будущий сосед.

Крепкий парень, чуть пониже меня, лет двадцати пяти, белобрысый, с совсем светлыми бровями и ресницами. Над правой бровью — старый шрам, идущий вверх через половину лба. Голый по пояс — в одних форменных штанах, — мускулистый, сухой, без лишнего жира; плечи и грудь обтянуты той особой ровной, фактурной мышечной броней, которая достигается долгими и специфическими упражнениями.

В руках у него что-то очень быстро вертелось. Туда-сюда, между пальцами, через ладонь, обратно. Я не сразу сообразил что. Чётки? Похоже на чётки. Тёмное дерево, маленькие бусины, кисточка на конце. Только вертит он их так, как другие крутят монету или зажигалку — на скорость, на ловкость, на разминку пальцев. Мизинец, безымянный, средний, указательный, через большой, и обратно. Бесшумно и на автомате.

— Привет, — сказал он спокойно. — Кто такой и за что к нам?

Я пожал плечами, кивнул на стену над его койкой — на голую Монро.

— Привет. За неё.

Парень поднял брови. Чётки в его руках на секунду остановились.

— Серьёзно? Или шутишь?

— Серьёзно. Я Кит Миллер. Издатель журнала «Ловелас». У нас в первом номере была обложка с голой Монро — я выкупил эти снимки. Меня приняли копы по запросу из Техаса. Шьют распространение порнографии. До двух лет.

Он смотрел на меня секунды три. Потом — впервые — улыбнулся. Широкая такая, белозубая улыбка с щербинкой между передними резцами.

— Ого. Прямо как у меня.

— Тоже за Мэрилин?

— Не. Я Хэнк Олсен. Мне шьют тяжкие телесные. По троим. Один в больничке с проломленным черепом, двое в гипсе ходят.

— Силён, — сказал я искренне. — А как ты их троих сразу-то?

Хэнк показал улыбкой ещё пару зубов.

— Я на базе флота на Окинаве служил, в Японии. Там местные особую борьбу практикуют. Еще с древних времен. Боевое искусство, без оружия, упор на удары руками и ногами. Они её называют «карате». «Пустая рука».

— Что-то слышал — покивал я

— В увольнительные не в бар ходил и не к гейшам в чайные домики, а в ихний тренировочный зал. Додзе называется. Платил за уроки рисом и сигаретами — у них после войны с этим худо. Учился. Три года.

— И? Как дошел до тяжких телесных?

Хэнк пожал плечами:

— Когда демобилизовался, вернулся в Штаты, в LA. Устроился механиком. К одной семейке — папаша Кловис, два брата, гараж на бульваре Вашингтон. У них была дочка. Мэри. — Лицо у Олсен на секунду чуть смягчилось, потом снова ожесточилось. — Я к ней начал подкатывать. Шуры-муры там, киношка по субботам. Братьям не понравилось. Они вообще-то её собирались выдавать за какого-то своего, с района. Решили меня поучить. Втроём, вместе с отцом, подъехали к гаражу после смены. Старший с битой. Средний с цепью. Папаша Кловис с разводным ключом — ну, он только вылезти из тачки успел, уже когда я их обоих успокоил.

Хэнк сделал шаг назад, на свободное место в центре камеры. И — без размаха, без подготовки, просто ровно, на одном дыхании, — вскинул правую ногу высоко, на уровень моей груди, выбросил вперёд прямой удар стопой. Стопа замерла в дюйме от моей грудины и отошла обратно. Потом — крутанулся на пятке и ударил левой ногой по дуге, сбоку, на уровень плеча. И — опустил ногу мягко, бесшумно, как кошка, ставящая лапу. Только воздух свистел…

— Маэ-гери, — пояснил Олсен. — И маваси-гери. Передний и круговой. Если знаешь как — троих можно за двадцать секунд раскидать, и не вспотеешь. Я работал с Кловисом дольше всех, минуты две. Пожалел пожилого человека, только руку сломал, когда выбил ключ.

— Под залог не отпустили?

Хэнк повесил голову:

— Судья по-началу готов был, начал расспрашивать. Но я ему нагрубил…

— Понятно.

Я смотрел на него с чистым, неподдельным интересом. Настоящий ученик окинавских стариков. Мироздание мне явно подмигивало. Вопрос с залогом был вполне решаемый. Да и с пострадавшими.

— Хэнк. А меня поучишь? Заплачу.

Он покосился. Чётки снова медленно поползли между пальцами.

— А тебе зачем? Я смотрю — ты не из тех, кому в драку надо лезть.

— Защищаться. — Я полез в свой свёрток, развязал простыню, достал блок «Лаки», сорвал целлофан, выщелкнул две пачки. Положил на стол. — Это аванс. В неделю. Будем считать, что у нас урок-другой каждый день.

Он посмотрел на пачки. На меня. Хмыкнул.

— Кит, — сказал он, — расслабься. У нас тут на «белом» блоке сейчас тихо. Его держит капо Джанко, из коза-ностры. У него тут целое отделение — человек десять-двенадцать своих, сидельцев из итальяшек, плюс кто-то на побегушках, плюс часть охраны прикормлена. На его блоке никого пальцем не трогают без его слова. А если за тебя замолвят словечко…

Он не договорил, но посмотрел вопросительно.

— Замолвят, — сказал я уверенно.

Хэнк кивнул, мир он повидал и уже кое-что понимал в людях.

— Тогда, Кит, у тебя тут будет всё, что захочешь, — сказал он. — Радио на две станции, газеты с утра, как пришли. Книжки из библиотеки, какие захочешь, в частном порядке. Еду — за сигареты — приносят из ресторанов. «У Майка», стейк-хаус через два квартала, у них тут связь. «Чен Ли» по китайской части — лапша, утка, бывает крабы. Спиртное — есть и бухло. Бутылочка «Джим Бим» в тумбочке, если нужно, прячется в полотенце. Только пьём аккуратно, без скандала.

— А девочки? — пошутил я.

Хэнк коротко вздохнул. Покачал головой.

— Нет, Кит. Вот с этим — не получится. С девочками тут действительно беда. Это уже даже Джанко устроить не сможет. Там слишком много охранников надо подкупить разом, и обязательно кто-то один настучит, такая публика. Так что по этой части — терпи до воли.

Я посмотрел на голую Мэрилин, изогнутую на красном бархате, и глубоко вздохнул. Что такое воздержание и как с ним бороться?

После того, как я устроился, перекусил крекерами с арахисовым маслом, которыми меня любезно угостил Хэнк, меня на разговор позвал местный капо. Подобной беседы стоило ожидать, я к ней морально готовился — так что отправился туда со спокойной душой. Ничего не скрываю, говорю все, как есть. Опытные сидельцы и так все узнают — весточки с воли тут получают небось мгновенно. Телефон то доступен…

Я ожидал, что меня поведут куда-то в комнату отдыха или в столовую вне служебного времени — куда ещё можно человека подвинуть для тихого разговора в тюрьме. Но меня привели в вип-камеру. По-другому ее не назовешь.

Помещение, в которое я ступил, к окружной тюрьме графства Лос-Анджелес имело отношение ровно такое же, какое спальня курортника в Майами-Бич имеет к больничной палате. Метров шесть на четыре. Окно во всю стену, без сетки, открытое, со свежим калифорнийским декабрьским ветром. На полу — настоящий ковёр, бордовый, с восточным узором, старый, но дорогой. Двуспальная кровать у дальней стены, с настоящим матрасом — не казённым, серым, а нормальным, белым, с белым же бельём и тяжёлым шерстяным пледом. Тумбочка с настольной лампой. Этажерка с книгами — итальянские корешки, английские корешки, томик Библии сверху. Видимо для солидности. Стол посередине комнаты, под лампой с зелёным абажуром. На столе — бутылка «Джонни Уокер», две стопки толстого стекла, пепельница из тяжёлого хрусталя, и колода карт, разложенная пасьянсом. Два стула. На стене над кроватью — большой деревянный крест. Над крестом — фотография в рамке, женщина средних лет в чёрном платье, видимо, мать. Под крестом — другая фотография, женщина помоложе, с тремя детьми. Видимо, не мать.

В углу, на двух деревянных ящиках, сидели два молодых парня в одинаковых майках. Один читал «Расинг Форм». Другой — ничего не читал, просто смотрел на меня. У второго на коленях лежал свёрнутый кухонный фартук. В свёрнутом фартуке — я заметил — что-то длинное и узкое, обмотанное тряпкой. Заточка, видимо. Так, на всякий случай.