Она говорит Киллиану: — Откуда ты узнал, что Наз работает в «Метрикс»?

Ее лицо принимает виноватое выражение.

— Ох. Я этого не помню. — Она снова слушает, потом произносит: — Я этого тоже не помню. Ты часто допрашиваешь полумертвых людей ради информации?

Эва смотрит в потолок, словно прося помощи у высших сил.

— Киллиан. Мы это уже обсуждали. Мне это не понравилось.

Я нетерпеливо показываю ей жестом, чтобы она вернула мне телефон, но она поднимает палец, как я сделал это ей ранее, и я на собственном опыте убеждаюсь, насколько это раздражает.

Затем она начинает отвечать на серию вопросов – видимо, выстреливаемых со скоростью пулемета, потому что ее ответы следуют быстро.

— Нет. Да. Я не уверена. Может быть. Нет – нет! О, пожалуйста, спустись с небес на землю. Ты и вполовину не так интересен, как сам о себе думаешь.

— Хватит.

Я тянусь руками за телефоном.

— Отдавай.

Эва шепчет мне: — Секундочку, милый, — а затем возвращается к разговору с моим заклятым врагом, как будто я не бьюсь в конвульсиях от аневризмы в полуметре от нее.

— Ты хотел поговорить только о поцелуе или тебе нужно было сказать что-то важное?

Она смотрит на меня с невозмутимым выражением лица.

— Конечно, я ему рассказала. У меня нет от него секретов.

Что бы Киллиан ни ответил, это заставляет ее снова посмотреть в потолок.

— Я жалею, что вообще тебе об этом рассказала.

Она слушает, отбиваясь от моих рук, пока я пытаюсь выхватить телефон, а затем едко произносит: — Знаешь, Киллиан, для того, кто гордится тем, что он такой хладнокровный, независимый убийца, которому никто и ничто не нужно, ты чертовски сильно интересуешься отношениями.

— Я покажу ему отношения, — громко заявляю я. — Отношения между моими пулями и его мозгом.

Эва закатывает глаза в ответ на слова Киллиана.

— Да, он снова угрожал твоей жизни, но разве можно его винить? Ты ужасно раздражающий человек.

Она протягивает мне телефон, разозленная.

— Держи. Я больше не могу с ним разговаривать.

Она возвращается на пол в гостиной и возобновляет растяжку.

Я не перестаю восхищаться гибкостью не только ее тела, но и ума. Ее таинственный, удивительный и порой непостижимый ум каким-то образом умудряется не сломаться под тяжестью воспоминаний и страхов, которые ему приходится нести, а всегда изящно изгибаться.

Я прикладываю телефон к уху.

— Ты еще здесь?

— Да.

Я улыбаюсь, услышав его подавленный голос.

— Не похоже, что ты рад.

— Не злорадствуй. Тебе это не идет.

— Раз уж ты на линии, что ты сказал Димитрию насчет Эвы?

— Я сказал ему, что мы влюбились друг в друга и она ждет от меня ребенка.

Следующий удар моего сердца звучит странно, как будто пьяный спотыкается о собственные ноги.

— Да неужели.

Киллиан вздыхает, и его вздох тоже звучит подавленно.

— Нет. Я просто хотел тебя разозлить.

— Жаль тебя разочаровывать.

— Да уж, я слышу, как тебе жаль, — сухо отзывается он.

— Ладно, я просто спрошу в лоб, но мне очень трудно понять смысл этого разговора. Не хочешь просветить меня?

Я слышу, как Киллиан передвигается, и представляю себе, как он шагает по пустому складу, а где-то в тени позади него к стулу привязан окровавленный труп.

— Я думал над кое-чем из того, что сказала Эва.

Я мгновенно напрягаюсь, ожидая какой-нибудь язвительной реплики насчет того поцелуя, но его следующие слова застают меня врасплох.

— Она хочет убить Димитрия. Полагаю, ты об этом знаешь.

— Продолжай, — с осторожностью произношу я.

— Ну, я тоже этого хочу. Уверен, что и ты.

Мой мозг с трудом справляется с огромным количеством недоверия, свалившимся на него. Если Киллиан говорит о том, о чем я думаю, этот парень просто ненормальный.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Что?

— Ты, блядь, предлагаешь нам объединиться? В этом дело? Какая-то извращенная версия «Трех мушкетеров», которые идут сражаться с плохим парнем и спасать мир?

— Знаешь, тебе нужно что-то делать со своей язвительной враждебностью. И с лексиконом. Нет никакой необходимости использовать слово «блядь» в качестве знаков препинания.

Я отвечаю ровным голосом: — И это говорит человек, который считает, что можно безнаказанно избивать женщин и убивать всю команду корабля ради забавы. Спасибо за урок хороших манер, придурок, но у тебя явно не все в порядке с головой.

Голос Киллиана звучит оскорбленно.

— Девчонку я оставил в живых.

— Прошу прощения. Я подам твое имя в Ватикан для причисления к лику святых.

— А ты не собираешься спросить меня – почему? На то есть веская причина.

Теперь я понимаю, почему Эва во время их разговора все время смотрела в потолок, молча моля Бога о помощи. Еще пара минут общения с этим ублюдком, и я засуну голову в духовку.

— У меня такое чувство, что ты все равно скажешь, хочу я того или нет.

— Она была новенькой. Это было ее первое плавание на «Серебряной тени».

Это все, что он произносит, но я улавливаю скрытый смысл. Женщина из экипажа, которую он оставил в живых, не имела никакого отношения к грязным делам мистера и миссис Берже. Я никогда не узнаю, как он убедился в ее невиновности, но очевидно, что он хочет показать мне, что у него есть какие-то моральные принципы, какими бы извращенными они ни были.

За исключением одной детали.

— Значит, это никак не было связано с тем, что кто-то должен был сообщить береговой охране, куда вы направляетесь.

Киллиан делает короткую паузу.

— Не пойми меня неправильно, но мне показалось, что тебе нужна помощь.

— Здорово. Спасибо, что поделился. Отличный разговор, Киллиан. Счастливой жизни.

— Не вешай пока трубку, это еще не все.

Сквозь стиснутые зубы я выдавливаю: — Боже, жду не дождусь.

— На следующей неделе Димитрий встретится со мной в Праге для обмена.

Когда я не отвечаю, он добавляет: — Ой, да брось. Я же знаю, что ожидание тебя убивает.

— Твои родители когда-нибудь просили тебя сбежать из дома?

— Конечно, нет.

— Ах да, точно. У тебя же нет родителей. Тебя вырастили в пробирке.

— Ладно, раз ты не хочешь знать, чем мы обмениваемся, я не буду тебе говорить. Я же не ради этого похитил твою девушку.

— Боже, какой же ты мудак, — бормочу я.

— Вообще-то я довольно классный, если узнать меня поближе.

Сидя на полу, Эва произносит: — Милый, у тебя на шее вздулась очень страшная вена. Возможно, тебе стоит поговорить с Киллианом позже.

Он громко заявляет: — Я слышал свое имя. Что она сказала? Она хочет поговорить со мной еще раз? Отдай ей телефон.

Я качаю головой, слыша этот отчаянный тон.

— Знаешь, твоя маленькая влюбленность в мою женщину станет большой проблемой между нами.

Киллиан парирует с самодовольным видом: — Не должна стать, если только ты не сомневаешься в ее чувствах к тебе. Или все таки сомневаешься, Наз?

Прежде чем ответить, я на мгновение погружаюсь в фантазии о том, как бы мне хотелось оборвать его жизнь.

— Рассказывай про встречу в Праге.

— Восприму твое уклонение от ответа как «да».

— Это не было «да». Я пытаюсь вернуть это крушение поезда, именуемое разговором, в нормальное русло.

— Встретимся завтра в полдень перед Мадонной Пётчера в соборе Святого Стефана в Вене, и я тебе все расскажу.

С презрением в голосе я отвечаю: — Я не собираюсь с тобой нигде встречаться, особенно там, где ты сам назначил.

— Я думал, ты хотел разукрасить мне лицо?

— Ты, наверное, самый надоедливый человек из всех, кого я встречал.

— И приведи Эву. Она тоже в этом участвует, хочешь ты того или нет.

— Она и близко к тебе не подойдет!

— Посмотрим. И не вздумай мне перезванивать, потому что этот телефон прямо сейчас отправится в мусоросжигатель.

Связь обрывается.

Когда я слишком долго стою, яростно глядя на телефон в своей руке, Эва тихо спрашивает: — Так где мы с ним встречаемся, милый?