Альмонзея, столица колоний Корпорации «МТ» на Альмонзис

Когда Аксель впервые участвовал в ментальном допросе вместе с Фан (эх, давно это было… он только получил сержанта), то его больше всего удивила неточность воспоминаний. Ему почему-то казалось, что в памяти свидетелей события запечатлеваются так же, как на записях камер. Однако любое воспоминание было окрашено эмоциями и впечатлениями человека, а личное восприятие искажало запоминание.

«Зачем же они нужны?» — спросил он у Фан, разочарованный первым допросом.

«Люди видят то, что недоступно машине, — философски ответила она. — А камеры есть не везде, и их тоже можно обмануть».

Шесть свидетелей видели одно и тоже, но с разных ракурсов, и в их память врезались разные детали. Даже цвет машины разнился — от ярко-красного до почти фиолетового. Фан вела запись на нейродиски — маленькие, похожие на плоские пончики кругляши.

Находясь внутри воспоминания, ни к чему нельзя прикасаться — любое вмешательство искажает картину и может причинить вред человеку, которого допрашивают. Сейчас Акс уже в шестой раз наблюдал за тем, как темно-вишневый «Миро Флориан» сбивает Ференца под крики прохожих и пронзительные сигналы светофора — и ничего не мог сделать.

В памяти шестой свидетельницы ярче всего запечатлелась алая кровь на белой улице и ослепительно сверкнувший бок автомобиля. Солнце светило так, что даже за тонированным стеклом Акс разглядел два силуэта — водителя и пассажира. От удара машину занесло, ажурная ограда клумбы оставила на дверце вмятину и царапины, а затем автомобиль исчез, едва вписавшись в поворот.

Акс проводил машину взглядом (номер был тщательно заляпан грязью), и тут свидетельница повернула голову. На несколько секунд ее взгляд задержался на мужчине, который стоял в тесном проулке между двумя домами. Запись остановилась, и видение рассеялось от голоса Фан:

— Благодарю, мадам. Мы закончили.

— И все? — немного разочаровано спросила свидетельница. — Даже пяти минут не прошло!

Фан вежливо улыбнулась. Почему-то свидетелям всегда казалось, что ментальный допрос должен быть долгим и утомительным — хотя пока что единственной, кто выглядел уставшей, была сама Линь.

— Вы очень нам помогли, — уверил свидетельницу Фонтейн. — Капитан проводит вас к выходу. И, кстати, насчет кофе…

Лидманн понятливо кивнул и исчез вместе со свидетельницей, которая недовольно хмурилась и бормотала, сколько времени она потратила на дорогу ради пары минут в обществе молчаливого офицера службы дознания «МТ».

— Спасибо, — Фан устало потерла висок. Фонтейну подумалось, что лучше б ей приходилось втыкать себе в голову какой-нибудь шнур, как показывают в старых фильмах. В реальности подсоединение к нейроинтерфейсу происходило за счет усилий самой Фан, без всяких проводов и прочих коннекторов. Только высокая концентрация и особые способности мозга, выращенного с помощью биотехнологий — полностью или частично. Что-то такое, связанное с электроимпульсами или волнами, черт его знает — Акс не вникал.

— Как ты?

— Со мной все в порядке. Ты за навигаторов в своем экспрессе так же переживаешь? — с улыбкой спросила Фан.

— Я не лезу к ним, когда они за работой. Один поворот не туда — и будет фарш вместо поезда. Ты заметила? — спросил Акс. — В воспоминаниях всех свидетелей есть мужчина, которого мы не видели на записях камер наблюдения.

— Да? — встрепенулась Фан. — Ты уверен? Я пока больше концентрировалась на записи показаний. Что за мужчина?

— Высокий, крупный, в светлом костюме. Стоял в проулке между двумя домами — магазином сладостей и салоном красоты. Похоже, это слепая зона всех камер наблюдения — его нет ни на одном видео.

Майор стала прокручивать запись на замедленной скорости. Лидманн успел принести кофе, пока они добрались до конца воспоминания, и Акс ткнул пальцем в экран:

— Вот он. Давай проверим все остальные.

Спустя полчаса они смотрели на шесть изображений разной четкости. Свидетели запомнили мужчину по-разному — цвет его костюма варьировался от белого до светло-серого, лица не было видно за темными очками и каким-то пятном, напоминающим шарф или платок. На голове у мужчины была темная шляпа. Некоторым он показался худощавым, некоторым — плотно сбитым, но во всех воспоминаниях он был довольно высоким.

— Но почему его нет на камерах? — спросил Лидманн. — Ни на одной записи никого похожего.

— Потому что он отлично знал, где у камер слепая зона, — фыркнул Акс. — Незаметно пришел, незаметно ушел. Интересно, на кой черт он туда притащился. Неужели знал, что авария запланирована сегодня, на одиннадцать двадцать две, а?

Фан с тревогой взглянула на Акса и увеличила изображение. Фонтейн почти уткнулся носом в экран. Проклятие, лица никак не разглядеть!

— Давайте проверим, — уперся капитан, не желающий признавать очевидное превосходство ментальных методов допроса. — Просмотрим записи за полчаса до и полчаса после аварии. Он наверняка там есть!

— Как хотите. Но логичнее будет просмотреть записи с камер на соседних улицах. Миновать их все, прячась в слепых зонах, вряд ли возможно. Он должен был засветиться хотя бы на одной.

— Хорошо бы еще получше разглядеть самого подозреваемого, — несколько заискивающе добавил Лидманн.

— Я этим займусь, — сказала Фан. — Когда я соберу один четкий образ, то просмотрим записи с других камер.

— Вы сможете собрать его из этого?

— А чему нас, по-вашему, учат столько времени в эпсилон-училищах?

Акс хмыкнул. Эмбрионам с тяжелыми патологиями мозга везло еще больше, чем остальным — рекомбинация и синтезированный мозг обеспечивали их ментальными способностями. Менять таким образом здоровый мозг было запрещено Конвенцией, но если мозга изначально нет — то нет и ограничений.

— Я принесу что-нибудь перекусить, — сказал Фонтейн. — Где у вас тут столовая?

— Я вас провожу, — Лидманн поднялся и, когда они вышли за дверь, тихо спросил: — Ей не тяжело? Она кажется уставшей. Такие, как она… они устают от этого?

— От копания в куче бессвязных воспоминаний, которые надо одновременно писать на диск? Конечно. Но не волнуйтесь — майор Фан специалист высокого класса. Она закончит с допросами за день или два.

— Странно, что прислали только ее, — помолчав, заметил Лидманн. — Если б их, эпсилонов, было несколько, они бы и управились быстрее.

Это Акса тоже удивляло, но кто знает, что заменяет в головах руководства здравый смысл. Может, им казалось, что если прислать слишком много эпсилон-существ, то правда о покраже на заводе может дойти до широкой общественности.

Тем более, что общественность в лице полиции и так не радовалась. Лидманн украдкой рассматривал Фонтейна с таким видом, словно заранее прикидывал, насколько непоправимый ущерб причинит городу целый отряд таких же звероподобных десантников. Когда они пересекли общий зал на пути к столовой, гул голосов в нем мигом стих, и полицейские молча проводили Акселя напряженными взглядами под вещание ведущей новостей из колонки на чьем-то столе:

— … что так же может повлечь уголовные обвинения для Вайсбергов по статьям «Жестокое обращение», «Умышленное причинение тяжкого вреда» и «Ненадлежащее исполнение родительских обязанностей»…

— Не беспокойтесь, — добродушно сказал Акс. — Никто не посягает на ваши права и полномочия. Мы просто выясним, кто причастен к аварии, краже и…

— Не надо мне рассказывать, — желчно перебил его Лидманн. — Я знаю, как жизнь устроена. Все равны, но кое-кто равнее. У вас, корпоратских, свое правосудие, особенно у таких, как вы.

— Как я? — Фонтейна всегда забавляло, что кто-то считал положение существ привилегированным. В конце концов, у каждого что-то есть, а чего-то нет, и глупо на это жаловаться. — Быть существом — не привилегия.

— Ах да что вы. А что же это?

— Шанс для уродцев, — ответил Фонтейн, — на которых ваши предки когда-то в цирках смотрели. А сейчас мы почти такие же, как и вы, только без паспорта — и вам все равно что-то не нравится.