Это даже не вызвало у меня внутреннего отклика — ни сожаления, ни удовлетворения, лишь привычную усталость, как после слишком долгой дороги. Жизни, отданные в оплату тропе, никогда не становились трагедиями; они превращались в часть пути, в его топливо, в его естественное дыхание.

Я провела ногтем по собственной ладони, оставляя тонкую, аккуратную полоску крови. Капля упала на камень рядом с телом, впитываясь в землю, и мир вокруг нас чуть дрогнул, будто раздумывая, достаточно ли этой платы. Потом воздух потяжелел, насыщаясь сумрачным блеском, и тропа мёртвых раскрылась — плавно, будто приглашая войти, а может, приветствуя давнюю хозяйку.

Туман клубился впереди мягкими волнами, в которых слышались приглушённые шёпоты, знакомые мне так же хорошо, как запах моего собственного зелья. В них не было угрозы — только признание. Я шагнула туда, где граница между мирами растворялась, и каменная мостовая столицы исчезла под ногами, заменившись влажной, прохладной землёй древнего пути.

За спиной осталась женщина, хлеб, её жизнь и её смерть. Всё это не имело значения. Важным было лишь одно: алая нить, дрожавшая впереди, уводила прямо туда, где кто-то посмел коснуться моей силы, разрушить мою связь и потревожить покой, который я слишком долго выстраивала.

И каждый шаг в этом сумрачном мире напоминал мне одно: тот, кто дерзнул вмешаться в мои дела, уже обрёк себя, потому что я иду к нему не просто ведьмой, не просто женщиной в новом теле, а тем, чем я всегда была — древним и практически бессмертным хищником, которому наконец-то дали повод проснуться.

Тропа мертвых выворачивала меня наизнанку, но делала это неторопливо и почти лениво, словно смаковала каждую частичку моего живого тепла, чем-то напоминающего ей забытый вкус давно истлевших сердец. Она не спешила пропускать меня вперёд, будто проверяла, достаточно ли я всё ещё принадлежу смерти, чтобы пройти её дорогой безнаказанно. Тело блондинки отзывалось слабостью, непривычной для меня вязкостью движений и тяжестью в дыхании, однако я упрямо продиралась дальше, оставляя за собой тонкую серебристую дорожку собственной силы, падающую на землю редкими горячими каплями.

Когда переход наконец разорвал пространство, выплюнув меня обратно в живой мир, и я оказалась на окраине Залесья — едва удержалась на ногах, но всё-таки выпрямилась, отбрасывая остатки измождённости, словно небрежно стряхивала грязь с подола. Воздух здесь был пропитан сыростью и какой-то напряжённой настороженностью, будто сама земля уже знала о моём приближении и пыталась решить, приветствовать меня как хозяйку или встретить как нежеланного гостя.

Путь до кладбища занял совсем немного времени; я двигалась быстро и уверенно, чувствуя, как с каждым шагом ко мне возвращается привычная мощь. Но стоило мне подойти ближе, как в груди разлилось странное, настораживающее ощущение, и я остановилась, позволяя себе пару секунд, чтобы прислушаться к тому, что так настойчиво царапало мою магию.

Но стоило мне протянуть руку, не касаясь ничего физического, а лишь гладя воздух силой, как пространство передо мной чуть дрогнуло, и я почувствовала тонкую, искусно натянутую магическую ткань. Она окружала кладбище плотным куполом, выстроенным из десятков аккуратных узлов, соединённых в единый контур.

Это была ловушка — причём созданная тем, кто понимал, против кого именно её ставит.

Я шагнула ближе, позволяя силе скользнуть по поверхностям, изучая структуру тканого плетения. Узлы были не только крепкими и стабильными, но и слишком… правильными. Слишком аккуратными. Эта сеть напоминала работу человека, обученного магии, но не рожденного с ней.

Почерк инквизитора.

Я чувствовала сопротивление, исходившее от самой конструкции — будто капкан пытался сохранить видимость силы, но при этом отступал от одного лишь факта моего приближения, словно понимал, что удержать меня ему не под силу.

— Как мило, — протянула я, позволив усмешке медленно поднять уголок губ. — Думают, что смогут удержать меня стеклянным колпаком. Наивные.

Я провела ладонью по воздуху, ощущая, как сеть дрожит, пытаясь не рассыпаться от одного только касания моей магии.

— Очень забавно, — добавила я уже тише и почти нежно. — Ловушка поставлена… но явно Фонтийский явно не рассчитывал, что я буду здесь так скоро...

Злость, которую я до сих пор держала под кожей, расправилась, как распахнутые крылья. Мир вокруг будто втянул воздух, ожидая, что будет дальше, а я позволила себе замереть на секунду, впитывая это предвкушение.

Магическая сеть дрожала всё сильнее по мере того, как я медленно и почти лениво делала шаг вперёд, позволяя силе скользить по её структуре, изучая каждую нить, каждый узел, каждую попытку удержать то, что удержанию не подлежит. Ловушка была выстроена грамотно, с расчётом на скорость, на импульсивность, на попытку прорваться напролом, но именно этого я и не собиралась делать. Я чувствовала в ней чужую осторожность, напряжение, холодную сосредоточенность, и от этого губы сами собой изогнулись в улыбке, полной тихого и почти ласкового презрения.

Он был здесь. Я знала это так же отчётливо, как чувствуют приближение грозы по давлению в висках и странной тяжести в груди. Его магия не кричала и не выплёскивалась наружу, но присутствовала в самой структуре ловушки, как подпись мастера, оставленная не на виду, а глубоко внутри работы. Он ждал, наблюдал, позволяя мне самой сделать следующий ход, и эта выверенная выжидательность была почти оскорбительной.

— Выходи, — произнесла я негромко, не повышая голоса, но позволяя словам наполниться силой, от которой воздух вокруг заметно уплотнился. — Ты ведь не для пустоты старался.

Ответа не последовало, но сеть едва заметно сместилась, реагируя на моё присутствие, и этого оказалось достаточно, чтобы подтвердить мои догадки. Я сделала ещё шаг, а затем ещё один, останавливаясь ровно на границе купола, там, где нити магии переплетались особенно плотно, создавая иллюзию непроходимости.

— Признаю, — продолжила я, позволяя интонации стать чуть теплее и почти одобрительной, — для человека ты зашёл слишком далеко. Немногие додумываются использовать мёртвое место силы как якорь, а не как оружие.

Я медленно подняла руку и коснулась сети уже по-настоящему, и в тот же миг магия отозвалась резким, болезненным откликом, будто ловушка попыталась укусить в ответ, но тут же ослабла, не выдержав давления. Где-то внутри этого плетения я почувствовала чужую волю — напряжённую, собранную и готовую в любой момент сорваться в действие.

И тогда он вышел.

Из тени между покосившимися надгробиями, там, где лунный свет ложился особенно неровно, шагнул мужчина, и даже без жетона, мантии или символов я бы узнала его сразу. Его присутствие резало пространство иначе, чем магия ведьм или некромантов, и в этом была особая, неприятная для меня правильность. Инквизитор.

— Ты всё-таки пришла, — произнёс он спокойно и без страха, словно подтверждал давно сделанный вывод.

Я медленно повернула голову в его сторону, позволяя взгляду скользнуть по фигуре, задержаться на лице, впитать выражение глаз, в которых не было ни паники, ни сомнений, ни той сладкой дрожи, с которой обычно смотрят на меня смертные.

— А ты, значит, решил сыграть в героя, — ответила мягко, но в глубине голоса уже шевелилось обещание беды. — Скажи, инквизитор, ты правда верил, что сможешь удержать меня этой игрушкой?

Он не ответил сразу, лишь сделал шаг вперёд, не переступая границу сети, и я заметила, как его взгляд на мгновение скользнул в сторону — туда, где тонкая, едва живая ниточка всё ещё тянулась от источника к телу, которое он так отчаянно пытался спасти.

Вот оно. Вот ради чего всё это было затеяно.

Осознание пришло резко, и ярость, которую я сдерживала с момента разрыва связи, наконец нашла точку опоры.

— Ты связал её с источником, — произнесла уже совсем другим тоном, и воздух вокруг нас задрожал. — Не восстановил. Не подчинил. Просто связал, как временную заплатку.