Она обдумывает это, выглядя встревоженной.

— Верно. Он всегда был молотом. В его подходе нет места тонкости. Но он также нанял тебя следить за мной все эти месяцы, что было на него не похоже. Я до сих пор не понимаю, почему он не прислал своих людей забрать меня, как только узнал, где я.

Я долго и мучительно пытаюсь найти более деликатный способ сказать то, что хочу, но не нахожу.

— Может быть… — Я делаю вдох. — Он нашел себе новую любимицу.

Эва хлопает глазами. Я понижаю голос и наклоняюсь к ней ближе: — Ты говорила, что продержалась дольше других девушек, что все они рано или поздно исчезали. Может, ты ускользнула как раз вовремя. Может, тебя собирались заменить. Возможно, наблюдение за тобой было интересной игрой какое-то время, но потом его интерес… переключился на кого-то другого.

Теперь Эва часто моргает, хлопая ресницами, и крепче сжимает мою руку. Она смотрит на Табби, словно ища поддержки.

Табби обдумывает эту мысль, прищурив зеленые глаза. Похоже, она не приходит к определенному выводу, потому что лишь пожимает плечом, ничего не говоря.

— Вот что я думаю, — произносит Коннор в тишине.

Мы все смотрим на него.

— Мы не узнаем наверняка, пока а) Димитрий что-то не предпримет, или б) Димитрий не предпримет вообще ничего. В любом случае, нам нужно подготовиться к разным вариантам развития событий и действовать с позиции осторожности. На ближайшие семьдесят два часа объявляем повышенную готовность. Задраиваем люки и готовимся ко всему.

— А что потом? — спрашивает Эва.

— Переоценим ситуацию. Посмотрим, не всплывет ли что-то новое.

Она выглядит совершенно потрясенной.

— Не могу поверить, что Димитрий просто так меня отпустил. После всех этих лет. После всего…

Ее взгляд затуманивается. Я вижу, что она погрузилась в тяжелые воспоминания. Это последнее, чего бы мне хотелось. Я встаю и осторожно поднимаю Эву на ноги.

— У нас пока действует уровень готовности «Двойной контроль»? — спрашиваю я Коннора, не сводя глаз с обеспокоенного лица Эвы.

— Пока да. Мы проведем еще разведку, поищем что-нибудь необычное. Эва?

Она смотрит на Коннора.

— Мне нужно поговорить с твоим мужчиной минуту. Табби проводит тебя вниз, ладно?

Она кивает и поворачивается, чтобы уйти, но я перехватываю ее и крепко обнимаю.

— Не волнуйся, — шепчу я ей на ухо. — Это самое безопасное место на свете.

Эва слабо улыбается мне. Мне не хочется ее отпускать, но Табби уже уводит ее из кабинета.

Когда они уходят, я снова сажусь. Мы с Коннором смотрим друг на друга.

— Я все равно его убью. Таким ублюдкам не место на земле.

— Согласен, — медленно кивает Коннор. — Но это дает нам немного больше времени на планирование.

— Думаешь, это правда?

— Парни вроде него обычно не сдерживаются. Не вижу, в чем тут выгода с его точки зрения.

— Может, усыпить нашу бдительность? Чтобы ему было проще ее схватить?

— Он мог схватить ее в любой момент за последние три месяца. Ему даже не нужно было нам звонить.

Я провожу рукой по волосам, испытывая напряжение, но не теряя надежды.

— Это определенно не то, чего я ожидал.

— Черт возьми, брат, — говорит Коннор, поднимаясь. — Может, в этот раз нам просто повезло.

Он обходит стол. Затем неожиданно крепко обнимает меня и хлопает по спине. У меня ноет плечо. Кажется, я чувствую, как хрустнуло ребро. Потом Коннор отталкивает меня и ухмыляется.

— А теперь вали отсюда и займись своей женщиной. Кстати, я рад, что ты еще жив. Не облажайся.

— Понял, — бросаю я, уже на полпути к двери.

ЭВА

Перед тем как высадить меня на этаже «Двойной контроль», Табби внимательно изучает мое лицо. — Думаю, тебе понадобится больше, чем одна бутылка рома. Что еще я могу тебе принести?

Мой смех такой же дрожащий, как и руки.

— Хрустальный шар?

С сочувствием она сжимает мою руку.

— У тебя выдались тяжелые дни. И прежде чем ты что-то скажешь: да, я королева преуменьшений.

Я пытаюсь улыбнуться, но губы как-то странно кривятся. Кажется, у меня снова начинается гипервентиляция.

Димитрий меня отпускает.

Неужели это правда?

— Как бы там ни было, звучал он искренне, — говорит Табби. — Но я не изучила его так, как ты.

В ее паузе чувствуется ожидание, будто она знает, что мне нужно выговориться, и это действительно так.

— Я уверена, что его эго не позволило бы ему дать кому-то другому почувствовать свое превосходство. Я прекрасно знаю, как работает патологическая натура Димитрия. Он не Макиавелли. Он Халк, крушащий все, что вызывает его гнев.

— Так почему же ты не веришь? — тихо спрашивает Табби.

Наши взгляды встречаются. В наших глазах отражается одно и то же: недоверие и мрак, незаживающие раны, оставленные дикими людьми.

У меня наворачиваются слезы. Срывающимся голосом я отвечаю: — Потому что он научил меня, что хорошие парни никогда не побеждают.

Она раскрывает объятия и обнимает меня так нежно, как никто и никогда не делал.

— Иногда все-таки побеждают, — шепчет она. — Ровно с той частотой, чтобы дать нам надежду.

Мы так и стоим, молча поддерживая друг друга, пока не входит Наз. Когда мы отстраняемся, то обе поспешно вытираем глаза.

— О. — Он резко останавливается, встревоженный нашим видом. — Э-э…

— Все в порядке, Назир, ты ни в чем не виноват. — Табби ласково целует его в щеку, затем выходит, покачивая хвостиками.

Когда его прекрасные темные глаза встречаются с моими, в них читается тревога.

— Что случилось? Расскажи мне.

Я судорожно выдыхаю.

— С одной стороны, я жду, что Димитрий ворвется в дверь с оружием наперевес. С другой стороны, я думаю… может быть, этот кошмар закончился.

Он обнимает меня и целует в лоб.

— Бедный твой мозг. Этот когнитивный диссонанс — та еще штука, да?

Я прижимаюсь щекой к его груди и успокаиваюсь под мерный стук его сердца.

— Да, — шепчу я. — Это как когда ты надеваешь шорты-карго и думаешь, что отлично выглядишь, пока мельком не увидишь себя в зеркале, и твоему мозгу приходится иметь дело с ужасающей реальностью.

Он тихо посмеивается.

— Хорошо. Чувство юмора тебе точно поможет.

— Поможет справиться с этой ситуацией, или с неизбежной травмой, которую я получу от твоего будущего выбора гардероба?

— И с тем, и с другим. Кажется, я знаю еще кое-что, от чего тебе станет лучше.

Заинтригованная, я поднимаю на него взгляд.

Наз улыбается так, словно ему все нипочем.

— Тебе нужно поесть, Тельма. Мы же не хотим, чтобы твоя огромная задница уменьшилась, верно?

Он подхватывает меня на руки и несет на кухню, а я, задыхаясь от смеха, разрываюсь между слезами и радостью, гадая, сбудется ли на этот раз чудо, о котором я так долго молилась.

Возможно, Бог наконец-то сжалился надо мной.

Проходит три дня. Мы с Назом существуем в каком-то странном пузыре, отрезанные от внешнего мира, словно комары в янтаре. В нашей неприступной крепости, расположенной на этаж ниже, мы едим, спим, принимаем душ и разговариваем… разговариваем часами напролет. Он прожил удивительную жизнь, и мне нравится слушать его истории.

Я тоже рассказываю ему кое-что из своего прошлого, до того, как меня приняли в Мариинский театр. До того, как я стала принцессой номер шесть в постановке «Жар-птица» и привлекла внимание бездушного голубоглазого демона, который навсегда изменил мою жизнь.

Я знаю, что это глупое суеверие, но с тех пор я ненавижу цифру шесть.

Назир включает музыку и просит меня станцевать для него. Я отвечаю, что не могу. Когда он спрашивает почему, я признаюсь, что это было любимым занятием Димитрия: смотреть, как я танцую, и пытаюсь сдержать слезы, пока мое измученное тело кричит от боли во время бесконечных гран-жете и субресо, во время ужасного релеве в пятой позиции, когда мне приходилось стоять на пуантах и держать руки над головой неподвижно целых десять минут.