— Значит, ты не собираешься стать священником.

Его глаза округляются.

— Что?

— Подожди — ты следишь за кем-то? Типа… как телохранитель?

Его выражение лица меняется с изумленного на настороженное.

— Это скорее слежка.

Меня так трясет, что хочется сесть, но почему-то я думаю, что лучше остаться на ногах, чтобы услышать то, что Наз собирается сказать. Я прерывисто выдыхаю.

— Не могу сказать, что мне не больно от того, что ты лгал мне, но, наверное… ты был должен? У тебя контракт о неразглашении или что-то в этом роде? Это еще одна знаменитость? И что — они уезжают сегодня, поэтому тебе тоже нужно уехать?

Назир начинает выглядеть так, будто ему стало плохо. Под загаром его лицо побледнело.

— Нет, ничего такого.

— Тогда что?

Он облизывает губы.

— Просто помни: я говорил, что ненавижу себя за это. Пожалуйста, помни это.

Что-то в его лице вызывает леденящий ужас в глубине моего сердца. Во рту пересыхает. Я прирастаю к месту, не в силах пошевелиться, даже если бы захотела.

— Не думаю, что хочу услышать что будет дальше, — шепчу я.

Наз закрывает глаза. Когда он снова их открывает, они полны муки. Низким и хриплым голосом он произносит: — Человек, за которым меня наняли следить… это ты.

У меня замирает сердце. Я делаю вдох, и мне кажется, что я вдыхаю снег. Меня пробирает холод, такой пронизывающий, что я чувствую его до самых костей. Когда я наконец могу заговорить, мой голос звучит жутко, как будто это мертвый, хриплый звук, доносящийся из могилы.

— Кто тебя нанял?

— Эва, пожалуйста.

Голос Наза такой слабый. Его глаза такие умоляющие. Рука, которую он протягивает ко мне, дрожит.

И я моментально понимаю.

Я так резко отступаю назад, что врезаюсь в дверь. Она дребезжит в раме от силы удара. Я стою в холодном ужасе, тяжело дыша, и смотрю на прекрасного лжеца, стоящего напротив меня, на этого человека, которому я доверилась, на этого продажного ублюдка, который лгал мне на каждом шагу.

Назир делает шаг ко мне, и из моей груди вырывается всхлип.

— Я никогда не вернусь к нему! — кричу я. — Никогда!

Когда Наз делает еще один шаг ближе, я бросаюсь к пистолету.

НАЗ

Я вижу, как Эва двигается, и знаю, что сейчас произойдет.

Именно поэтому я хотел, чтобы она села на диван. Я имею в виду, не то чтобы я не заслуживаю пули, но то, что она действительно собирается это сделать, все равно ранит. В конце концов, она же обещала.

Первая пуля попадает в гипсокартон в метре надо мной. К тому моменту я уже на полпути к двери. Эва успевает выстрелить еще раз, прежде чем я набрасываюсь на нее, но пуля пролетает мимо. Она влетает прямо в окно гостиной, разбивает стекло, и у меня закладывает уши. В нос бьет пороховой дым.

Я хватаю Эвелину за запястье и прижимаю руку к двери, пока она не роняет пистолет. Она кричит на меня, рыдает, бьется и пытается ударить меня по яйцам.

Я заламываю обе ее руки за спину, вклиниваю колено между ее бедрами и прижимаю ее к двери весом своего тела.

— Угомонись, Эва! — кричу я. — Я не повезу тебя обратно к Димитрию! Хватит!

Она разражается гневной тирадой на русском, в которой, как я понимаю, преобладают ругательства.

— Я больше не работаю на него! Я не отвезу тебя к нему!

— Ты лжец! — рыдает она, раскрасневшаяся и дрожащая, по щекам текут слезы. — Меня от тебя тошнит, мерзкий лжец, убери от меня свои руки, я убью тебя, клянусь богом, я пущу тебе пулю в лоб…

— Замолчи! — кричу я.

Эва прерывается, всхлипывая. Мы стоим лицом к лицу, тяжело дыша в напряженной тишине, пока я не беру себя в руки. Я говорю сквозь стиснутые зубы: — Я согласился на эту работу, еще до того, как узнал тебя. Димитрий сказал, что ты его жена, что ты сбежала. Я не знал, что он с тобой сделал. Я ничего не знал.

Она извивается в моих руках, пытаясь вырваться. Ее тело сотрясается от дрожи. Она закрыла глаза, ее ноздри раздуваются, и я не могу вспомнить, когда в последний раз был так близко к человеку, который так отчаянно хотел меня убить.

Если такое вообще когда-либо было.

— Я увезу тебя с этого острова, — хрипло шепчу я ей на ухо. — Мы поедем в Нью-Йорк. В безопасное место. Оттуда ты сможешь решить, куда хочешь отправиться. Твоя жизнь принадлежит только тебе, понимаешь? Я больше не работаю на него. Я просто… Не знал.

Эва шипит, как загнанная в угол кошка, затем пытается укусить меня за ухо. Я отдергиваю голову, прежде чем она успевает вцепиться зубами в мочку.

— Ладно, — рычу я. — Не верь мне. Но мы уберем тебя с этого гребаного острова сегодня ночью, нравится тебе это или нет.

— Я никуда с тобой не поеду!

— Он знает, что ты здесь, Эва. Димитрий с самого начала знал, где ты живешь. Он может прийти в любой момент!

Она смотрит на меня, и в ее глазах пылает ненависть и презрение.

— Тогда отпусти меня. Ты сказал, что моя жизнь принадлежит мне — докажи это. Убери от меня свои руки и позволь мне выйти за дверь.

— Ты не сможешь выбраться из Мексики одна.

— У меня есть паспорт…

— Димитрий знает твое вымышленное имя!

Вся краска сходит с ее лица. Она смотрит на меня, как на чудовище.

— Я не говорил ему, он уже знал, — настаиваю я. — Он знал все еще до того, как наняли «Метрикс». Тот, у кого ты купила фальшивые документы, работал на него. Димитрий выследил тебя здесь, а потом нанял нас присматривать за тобой.

Эва сглатывает, смахивая свежие слезы.

— Нет. Это невозможно. Я была так осторожна, я…

Часть боевого запала покидает ее. Я понимаю, что слишком крепко ее держу, и, проверяя, не вырвется ли она, ослабляю хватку. Мне становится немного легче дышать, когда Эва не пытается пошевелиться.

— Послушай меня. Мне не нужно будет отчитываться перед ним еще несколько дней.

— Отчитываться? О боже.

— К тому времени мы будем уже далеко. Я достану тебе новые документы…

Ее смешок звучит горько.

— Пошел ты.

— …и я позабочусь о твоей безопасности. Я сделаю так, что Димитрий больше никогда не сможет тебя найти. Даю слово.

Эва поднимает на меня взгляд. Ее нижняя губа дрожит.

— Даешь слово? Ты шутишь?

— Нет.

Мы смотрим друг на друга. Я так сильно хочу поцеловать ее, но знаю, что ничем хорошим это не закончится. Глядя ей в глаза, я тихо говорю: — Все, что я тебе говорил, было правдой.

Она стонет и отворачивается, поэтому я приближаю губы к ее уху и продолжаю: — Каждое чертово слово. И веришь ты мне или нет, но я рискую своей жизнью и жизнями своих коллег, защищая тебя.

— Мне не нужна твоя защита, — дрожа, произносит Эвелина. — Мне ничего от тебя не нужно, кроме того, чтобы ты отпустил меня, и я больше никогда не видела твоего лица.

— Пожалуйста, — говорю я хриплым голосом, — позволь мне отвезти тебя в безопасное место. Потом ты сможешь делать все, что захочешь, но сначала мы должны выбраться из Мексики. Сегодня ночью. Прямо сейчас. Хорошо?

Ее тело обмякает. Она снова начинает тихо плакать, отвернувшись от меня, но я беру ее за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза.

— Милая.

Эва кусает губу.

— Мне так жаль, — говорю я.

Она зажмуривается и качает головой.

— Замолчи, — шепчет она, а когда снова открывает глаза, они полыхают яростью. — А теперь убери от меня свои руки.

В груди появляется давящее чувство. Сердце будто горит. Но я делаю так, как она просит, и отпускаю ее, осторожно отступая и следя за ее лицом.

Эва обхватывает себя руками и в замешательстве оглядывает комнату, словно не понимает, где находится.

У нее шок. Позаботься о ней.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно мягче: — У тебя есть сумка?

Она смотрит в сторону спальни.

— Сумка. В… в шкафу в спальне.

Я с облегчением вздыхаю. Слава богу, Эва разрешила мне помочь.