Я пожимаю плечами.

— Ладно. Проехали. Не мое дело.

— Не твое дело? — недоверчиво переспрашивает она, сердито глядя на меня. — Ты только что нажил себе врагов в лице четверых наркоторговцев.

Я бросаю на нее мрачный взгляд.

— Ты жалуешься?

Когда Эвелина краснеет, то выглядит моложе и уже не такой уверенной в себе.

— Нет. Спасибо тебе. Я ценю то, что ты сделал. Если бы тебя там не было… — Она отводит взгляд и закусывает нижнюю губу.

Я усмехаюсь.

— Если бы меня там не было, в Диего и его дружках уже было бы полно пулевых отверстий. С тобой все было бы в порядке.

Тихим голосом она произносит: — Да, насчет первого. Нет, насчет второго. Я не люблю насилие.

Что-то странное в ее тоне пробуждает во мне любопытство. Судя по ее досье, у меня сложилось впечатление, что она богатая, изнеженная и избалованная, причем с самого рождения. Сколько насилия могла повидать такая женщина?

— Интересная философия для того, кто носит пистолет.

— Чтобы выжить, угнетенные должны выучить язык своих угнетателей. А оружие — это единственный язык, на котором говорят некоторые мужчины.

Пораженный красноречием этого неожиданного заявления, я сбавляю шаг и смотрю на нее.

— Кто это сказал?

— Я, — отвечает Эвелина с таким видом, будто я только что оскорбил ее интеллект.

Интересно. Красота и мозги. Надеюсь, у нее нет еще и чувства юмора, иначе мне придется возненавидеть ее мужа. Что было бы досадно, учитывая, сколько он платит мне за эту работу.

Сзади раздается визг автомобильных шин, и я оборачиваюсь. Черный «Кадиллак» старой модели с огромными шинами и блестящими дисками, набирая скорость, выезжает из-за угла, поднимая за собой столб пыли. На пассажирском сиденье парень в солнечных очках высовывается из окна.

Я узнаю одного из дружков Диего. В руках он сжимает полуавтоматическую винтовку.

И она направлена на нас.

— Дерьмо.

Когда первые пули со свистом проносятся над нашими головами, я хватаю Эвелину за руку и тащу с тротуара к небольшой белой глинобитной церкви. Старые деревянные задние двери заперты, и мне приходится их выбить. Они с грохотом распахиваются. Мы вбегаем в прохладный полумрак и мчимся по проходу к алтарю под аккомпанемент визга тормозов снаружи.

Эвелина резко останавливается перед простым алтарем. Она преклоняет колено, склоняет голову и крестится.

— Помолишься позже, милая. — Я хватаю ее за локоть в тот самый момент, когда град пуль разносит Иисуса, висящего на деревянном кресте на стене.

Эвелина вскрикивает от неожиданности, вскакивает на ноги и бежит за мной. Я врываюсь в следующую дверь, потом еще в одну, и наконец мы снова оказываемся на улице и бежим по жилому району. Нам вслед летят крики. Но мы не оглядываемся.

— Сюда! — говорит она, сворачивая в переулок.

Должно быть, она знает, куда бежит, потому что несется на полной скорости, не оглядываясь, ее юбка развевается вокруг ног, а длинные каштановые волосы разлетаются на ветру. Я на секунду замираю, любуясь этим зрелищем, а потом бросаюсь за ней.

Эвелина делает несколько резких поворотов в лабиринте дворов, пробирается сквозь густую живую изгородь из алой бугенвиллеи, свисающей со стены, и влетает в открытую заднюю дверь такерии⁵. Мы врываемся в маленькую кухню, наполненную паром.

Она извиняется перед удивленными поварами и, прежде чем войти в главный обеденный зал, добавляет, что за нами следует полиция.

В ту же секунду двое поваров захлопывают дверь, запирают ее на замок и придвигают к ней стальную решетку для выпечки.

Видимо, копы здесь действительно так коррумпированы, как об этом и говорят.

В обеденном зале полно туристов и местных, которые болтают и пьют пиво. Мы замедляемся и переходим на шаг, едва привлекая к себе внимание. Выйдя на улицу, я понимаю, где мы находимся. На городской площади полно людей, и мы быстро теряемся в толпе.

— Отличная работа, — говорю я ей, когда мы направляемся в сторону рынка под открытым небом, где я ее впервые заметил. — Напомни мне позвонить тебе, когда в следующий раз мне понадобится быстро сбежать.

— Перестань тусоваться с наркоторговцами, и тебе это не понадобится.

Эвелина бросает на меня взгляд, сверкая карими глазами, и я не могу сдержать улыбку.

— Я с ними не тусуюсь. Просто время от времени пользуюсь их услугами.

Ложь. Я ненавижу наркотики. Но правду нельзя говорить.

Ее острый взгляд становится оценивающим. Она смотрит на мои ноги, на то, как я слегка прихрамываю.

— Снимаешь боль?

Это удобное оправдание, но она задела мою гордость, обратив внимание на хромоту, поэтому я просто киваю и ничего не говорю.

— Не пробовал акупунктуру?

Я фыркаю.

— Я похож на парня, который добровольно позволит какому-то шарлатану воткнуть в себя кучу иголок?

Уголки ее губ приподнимаются. Ее взгляд встречается с моим, и глаза улыбаются.

— Никогда не знаешь наверняка. Внешность бывает обманчива. Может быть, ты курящий травку бывший коп с фетишем на иголки, который к тому же разводит такс и наслаждается неподвластными времени музыкальным стилем Джастина Бибера.

— О да, — отвечаю я с каменным лицом. — Я его огромный фанат.

— Кроме того, у тебя есть татуировки. Разве это не означает позволить кому-то воткнуть в себя кучу иголок?

— Это одна игла. И мой татуировщик оскорбился бы, услышав, как ты сравниваешь его работы с иглоукалыванием.

— О, прошу прощения. Твой друг — настоящий художник, так?

Эвелина меня дразнит. Мы только что убежали от стаи обезумевших наркоторговцев с оружием, а она шутит. Кто эта женщина?

Ах да, жена какого-то богатого русского, на которую мне не следует западать.

— Спасибо за интересное утро, — говорю я, замедляя шаг у фонтана, вокруг которого фотографируются туристы. — Но мне пора идти. Береги себя, слышишь?

Удивление на ее лице совершенно искреннее. С такой-то внешностью, наверное, в ее жизни еще ни один мужчина не уходил от нее первым.

— Хорошо. Ты тоже. И еще раз спасибо. — Она медлит долю секунды. — Как тебя зовут?

Солнечные блики играют на ее волосах, придавая им насыщенный золотисто-каштановый оттенок. Кончики ее длинных ресниц светлые. Ее сияющая кожа, загорелая на солнце, цвета мускатного ореха.

— Назир, — говорю я хриплым голосом. — Друзья зовут меня Наз.

— Тогда я тоже буду звать тебя Наз, учитывая, что ты спас мне жизнь. Я Эва. — Она протягивает руку.

Мы пожимаем друг другу руки, торжественно, словно заключили негласный договор.

— Береги себя, Наз. Не ввязывайся в неприятности. — Она на мгновение встречается со мной взглядом, в котором уже нет вежливости, затем поворачивается и исчезает в толпе.

Я стою на месте, пока солнце не начинает припекать затылок, и думаю, что эта работа будет какой угодно, но точно не простой.

У меня ужасное предчувствие, что держаться на безопасном расстоянии от Эвелины Ивановой может оказаться самым сложным из всего, что я когда-либо делал.

ЭВА

До конца дня я больше не чувствую на себе чужих взглядов, но и не возвращаюсь ни в квартиру, ни к своей сумке с вещами, спрятанной на колокольне заброшенной церкви рядом с доками. Я бесцельно брожу по городу, жду наступления темноты и думаю о красивом мужчине с широкими плечами и легкой хромотой.

«Друзья зовут меня Наз», — сказал он, и его пронзительный темный взгляд был полон тайн.

Судя по цвету кожи и чертам лица, я бы решила, что он ливанец или марокканец, хотя у него не было заметного акцента. Татуировки, покрывающие его сильные руки, определенно были арабскими, но по одежде я поняла, что он американский турист. Если бы я не видела, как он одним ударом вырубил главаря вооруженной банды и спокойно увернулся от града пуль, я бы решила, что это просто очередной мужчина, приехавший с семьей на отдых на остров Косумель, чтобы полюбоваться знаменитыми белоснежными пляжами и захватывающими дух местами для дайвинга.