— А, к черту, — бормочу я. — Можно подумать, за мной раньше не следили. — Я сажусь за небольшой деревянный стол в углу комнаты и включаю компьютер. Экран загорается. Я нахожу значок Dropbox и захожу в систему.

Ого. Сколько файлов.

Я прокручиваю список, пока не нахожу файл с самой старой датой. Когда я открываю его, экран заливает поток изображений, каждое открывается в отдельном окне.

— Боже мой, — в ужасе выдыхаю я.

На каждой фотографии я.

В этой папке их сотни.

В ярости я хватаю со стола стеклянное пресс-папье, разворачиваюсь и швыряю его в стену.

Оно разлетается на миллион осколков с громким, приносящим удовлетворение треском, осыпая ковер сверкающими кусочками стекла с острыми, как бритва, краями.

— Хотела бы я, чтобы это было твое лицо! — кричу я, свирепо глядя на вмятину в стене.

Немного успокоившись, я снова сажусь и продолжаю кликать по файлам. Нахожу самую первую запись разговора Димитрия и Наза и делаю глубокий вдох, прежде чем открыть ее.

Когда на экране появляется лицо Димитрия, я ахаю и инстинктивно отшатываюсь.

Требуется несколько минут, прежде чем мой бешеный пульс успокаивается. Я слушаю их разговор и наблюдаю за происходящим, борясь с тошнотой и стараясь не задерживать взгляд на лице Димитрия.

Эти бездушные голубые глаза. Я почти заблокировала это воспоминание.

Я заставляю себя досмотреть все до конца. Когда они отключаются, договорившись созвониться через неделю, я закрываю все открытые окна и перехожу к следующей папке.

Когда заканчиваю с ней, открываю следующую. Потом следующую. И еще одну.

Они всегда одинаковые. Вместе с записями разговоров идут сотни моих фотографий: я гуляю, хожу за покупками, купаюсь в океане, лежу на пляже. Со временем я становлюсь все более и более загорелой. Мои волосы выгорают на солнце. Осанка выпрямляется. Изредка я улыбаюсь.

Я вижу себя со всех мыслимых ракурсов. Вижу, как ем в ресторанах. Как иду по улицам. Вижу, как покупаю продукты, поднимаюсь по лестнице в свою квартиру и делаю миллион других повседневных вещей.

Всегда одна.

А затем я вижу, как расцветаю, словно цветок, раскрывающий лепестки навстречу солнцу. Моя походка становится уверенной. Улыбка почти не сходит с лица. Я заметно счастливее. Внутри меня больше жизни.

Примерно в это же время фотографии становятся более интимными.

Исчезли снимки издалека, где я затеряна в толпе. Исчезли панорамы и размытые углы. Теперь в фокусе почти всегда мое лицо, а если нет, то кадр заполняет мое тело. Вот снимок моей руки, лежащей на фрукте, с привлекательно изогнутым запястьем. Снимок моих ног, когда ветер распахивает разрез на платье. Снимок моей выгнутой шеи.

Со временем фотографии из сухих превращаются в художественные. В них появляется что-то теплое, личное. Они передают игру света на моих волосах, сияющую кожу, все те мелкие детали, которые можно разглядеть, только присмотревшись.

Одним словом, они становятся полными любви.

Если просматривать их в сжатом хронологическом порядке, растущая одержимость фотографа своей моделью становится совершенно очевидной.

Димитрий видел эти фото. Видел ли он то же, что вижу я? И если да, то почему он никак не отреагировал?

Мое сердце бьется в груди, как птица в клетке.

Я нахожу имя Табби под кнопкой на большой панели на стене и нажимаю на нее. После треска помех из динамика раздается ее голос.

— Да, Эва.

— Ты сказала, что Димитрий не приехал за мной, хотя знал, где я, потому что хотел дать мне свободу.

— Да.

— Это ложь. Он не верит в подобную концепцию.

Табби делает паузу, прежде чем ответить: — И какова твоя теория?

— Не знаю, но что бы это ни было, это холодный расчет.

— Может, он думал, что ты будешь более… — Она деликатно прочищает горло. — Покладистой, когда вернешься, если дать тебе немного времени вдали от дома.

Я закрываю глаза и пытаюсь сделать вдох саднящими легкими. Затем перехожу на шепот: — Не было на свете более покладистого питомца, чем я.

— Ох, милая.

Табби тяжело вздыхает и говорит низким голосом. Она прекрасно понимает, что я имею в виду.

— Он уже знает, что я сбежала?

— Насколько мы можем судить — нет. Димитрий не связывался с нами, и ни в его электронной почте, ни в веб-трафике нет никаких признаков того, что он что-то подозревает.

— А что насчет его телефона? Вы прослушиваете его телефон?

— Он пользуется одноразовыми трубками. Левыми мобильниками. — Ее голос становится сухим. — У этих мафиози есть склонность к паранойе.

— Да, он крайне подозрителен. А еще умен. Что заставляет меня думать: он не мог не заметить перемен в фотографиях Наза.

Пауза Табби кажется оглушительной.

— Только не говори мне, что ты тоже этого не заметила.

— Я перестала их просматривать после четвертой недели. Они всегда были одинаковыми, и, честно говоря, мне было жутко на них смотреть.

— Это потому, что у тебя нет члена. Вернись и посмотри их, особенно самые последние. Думаю, ты сразу все увидишь.

Голос Табби звучит удивленно: — Наз тебя объективировал? Что, фотографировал, как ты снимаешь платье?

— Нет. Это больше похоже на… Боже, как мне это сказать, чтобы не показаться смешной?

В следующее же мгновение Табби все понимает.

— Это больше похоже на поклонение тебе.

Я чувствую, как краска приливает к лицу.

— Должна признать, эти фото довольно эротичные. Я и понятия не имела, что мои локти могут быть такими захватывающими.

— Мужчины, — бормочет Табби со вздохом.

— Знаю. Удивительно, как они вообще не сидят целыми днями дома, просто играя со своими пенисами.

— Некоторые так и делают. — Она снова вздыхает. — Ладно, я просмотрю их. Тебе что-нибудь нужно?

Я допиваю последние капли рома из бокала.

— Еще что-нибудь, что можно разбить. Пришлите мне вниз несколько хрустальных ваз.

Табби тихо смеется.

— Наверное, Коннору следовало отправить Наза на этаж «Взведенный курок», а не на твой.

Мой пульс взлетает до небес.

— Он спускается сюда?

— Скорее всего, он уже там. Сделай одолжение, не убивай его, ладно? Он один из моих любимых новобранцев.

Она обрывает связь прежде, чем я успеваю сказать: «Ничего не обещаю».

НАЗ

Двери лифта открываются. Я вхожу в комнату и тут же испытываю разочарование, потому что Эвы нигде не видно.

Я бросаю ее спортивную сумку на один из диванов, затем направляюсь на кухню за стаканом воды. Я пью, прислонившись к столешнице, и замечаю на журнальном столике в другом конце комнаты бутылку рома. Она пуста на треть.

Отлично. Значит, Эва злая, вооруженная и пьяная.

Плохая комбинация.

Я уже собираюсь отойти от стойки и пойти в спальню, чтобы принять душ, как вдруг слышу, что в коридоре открылась дверь. Сердце начинает биться чаще, но я остаюсь на месте и жду.

Эва выходит из коридора, ведущего к спальням. Заметив меня на кухне, она останавливается и просто стоит, смотря на меня.

Ее челюсть сжата. В глазах сверкают молнии. По крайней мере, в руках у нее нет пистолета.

После минутного напряженного молчания она произносит: — Значит, в тот день, когда мы познакомились, ты не собирался покупать наркотики в том переулке.

Я медленно качаю головой.

— Ты следил за мной.

— Да.

Она закрывает глаза и выдыхает.

— Я знала, что не сошла с ума.

Я не совсем понимаю, что она имеет в виду, но не хочу еще больше ее разозлить, поэтому заставляю себя молчать и ждать.

Эва открывает глаза и обжигает меня взглядом.

— Табби прислала мне файлы.

— Какие файлы?

— Твои отчеты. Все фотографии, которые ты отправлял Димитрию, и ваши переговоры.

Мое сердце екает.

— Значит, ты знаешь.

Она вскидывает брови.

— Как только ты сказала мне, что не замужем, я рассказал Коннору. А потом передал ему твои слова о насилии…