После долгой паузы Наз заговаривает. Его голос ровный, но опасно низкий.

— Конюшне.

— Таким мужчинам, как он, требуется множество игрушек для развлечений, — шепчу я. — Я была его любимицей, но никогда не была единственной. Правда, меня он держал дольше всех. Обычно его интерес угасал через год или два. Я никогда не знала, что случалось с теми другими девушками. В один прекрасный день они просто… исчезали.

Мы лежим в тишине какое-то время, пока дрожь почти полностью не покидает мое тело. Я чувствую ярость Наза, чувствую, как он сознательно контролирует свое дыхание и старается не сжимать мою руку слишком сильно, и все это заставляет меня любить его еще сильнее.

Наконец он говорит: — Я живу в Нью-Йорке. На Манхэттене. Ты когда-нибудь там была?

— Нет.

— А хотела бы побывать?

Мое сердце начинает бешено биться.

— Да.

Он сжимает меня так крепко, что становится трудно дышать. Его щека, прижатая к моей шее, горячая и колючая.

— Хорошо, — хрипло говорит Наз. — А теперь повернись, милая. Я хочу видеть твои глаза.

Я поворачиваюсь в его объятиях. И как только замираю, он крепко прижимает меня к себе. Отводит волосы с моего лица и кладет большую руку мне на голову. С нежностью во взгляде он говорит: — С этого момента тебе не нужно ничего бояться. Что бы ни случилось, я всегда позабочусь о твоей безопасности. Всегда. Во всех смыслах.

У меня перехватывает дыхание. Горло сдавливает спазм, а глаза наполняются слезами, но мне удается выговорить: — Ты не можешь этого обещать.

— Но я обещаю. Не отводи взгляд. Посмотри на меня, Эва.

Я снова смотрю на него, прикусив изнутри щеку и стараясь не расплакаться.

— Я мало что могу тебе предложить. Я никогда не буду богат. Я живу в дерьмовой квартире. У меня нет ни пенсии, ни инвестиций в недвижимость, ни даже, блядь, сберегательного счета. Но я могу дать тебе свою защиту. Это единственная по-настоящему ценная вещь, которую я могу предложить. Отныне я буду защищать тебя. От любой угрозы. Если потребуется — ценой своей жизни. Ты понимаешь?

Его глаза полны нежности, но в голосе звучит сталь, и я без капли сомнения знаю: Назир имеет в виду именно то, что говорит.

Точно так же, как я знаю, что он что-то от меня скрывает.

Я прячу лицо у него на груди, чтобы он не видел, как из уголков моих глаз текут слезы.

— Если честно, нет. Я не совсем понимаю.

Он вздыхает, сжимая меня в объятиях.

— Не имеет значения. Потом поймешь.

Мы лежим вместе и просто дышим, пока солнце начинает клониться к горизонту, а тени удлиняются и ложатся косой полосой на стену спальни. Тело Наза прижимается к моему теплой, приятной тяжестью.

Даже спустя долгое время, когда его мышцы начинают расслабляться и я чувствую, что он засыпает, его руки, обвивающие меня, не разжимаются.

— Ты был неправ, — шепчу я. — Тебе есть что предложить — нечто бесценное. И это не твоя защита.

Он шевелится, зарываясь носом в мои волосы.

— И что же это?

— Ты сам.

Назир издает тихий, невнятный стон, полный боли. Или, может быть, счастья. Я не могу понять, что это. А потом мне становится все равно, потому что его губы находят мои, и он целует меня с такой страстью, что мне кажется, мы можем поджечь кровать. Жар, который всегда тлел между нами, вспыхивает, угрожая поглотить нас обоих.

Наз наваливается на меня сверху. Мои бедра раздвигаются, обхватывая его таз. Его руки путаются в моих волосах. Его рот — горячий и жадный — накрывает мой, и уже через несколько мгновений нас обоих охватывает неистовство.

Затем звонит его сотовый телефон, и он замирает.

Звонок из его заднего кармана раздается снова. Тяжело дыша, мы смотрим друг на друга, пока Наз медленно моргает. А затем он словно осознает, что именно делает. В его глазах отражается ужас.

Когда Назир отстраняется от меня, это ощущается как сокрушительный удар. В одно мгновение его тепло и тяжесть исчезают, и я остаюсь одна на покрывале, а он поворачивается ко мне спиной и бормочет ругательства.

Затем широким шагом идет на кухню, отвечая на звонок коротким: — Да. — Он слушает мгновение, а затем тихо говорит: — Я не дома. Перезвоню тебе от себя через десять минут.

Я переворачиваюсь на живот, зарываюсь лицом в подушку и подавляю крик.

НАЗ

Я завершаю звонок с Табби и провожу рукой по волосам. Тяжело дыша и дрожа всем телом, я несколько раз прохаживаюсь по кухне, пытаясь успокоиться.

Я едва не потерял контроль над собой рядом с Эвой.

Я был так близок к тому, чтобы взять ее, сорвать с нее этот жалкий халат и сделать что-то непростительное. Что-то еще более непростительное, чем то, что я шпионил за ней, лгал ей и притворялся тем, кем не являюсь.

А именно — порядочным человеком.

Если бы во мне осталась хоть капля порядочности, я бы уже сказал ей, что меня нанял Димитрий. Как только она призналась мне в кафе-мороженом, что он издевался над ней, я должен был все бросить и сказать ей правду.

Вместо этого я рассказал ей историю о том, как умерла Севан. Как будто, поделившись своей болью, я смог сравнять счет.

Мое отвращение к себе растет не по дням, а по часам.

Возвращаясь в спальню, я замираю на пороге. Приходится схватиться за дверную раму, чтобы не упасть.

Эва лежит на кровати лицом вниз, сжимая в кулаках одеяло; ее волосы в беспорядке рассыпались по плечам и спине. Бледно-голубой халат задрался на голых ногах, запутался между раздвинутыми бедрами и собрался складками по бокам. А посередине — ее попка, идеальное яблоко в форме сердца.

Едва прикрыта тончайшим слоем шелка.

— Милая. — Мой голос звучит так хрипло, будто я полоскал горло камнями.

Она издает приглушенный раздраженный звук и пинает ногой кровать.

Это очаровательно. Если бы не тот мучительный факт, что от этого движения ее задница так соблазнительно подрагивает под халатом. Я подавляю стон.

— Мне нужно идти…

— Я слышала, — рычит она, поднимая голову. — Так иди.

Эва снова роняет лицо в подушку.

Блядь.

Я делаю несколько осторожных шагов к кровати, потом останавливаюсь и смотрю на нее, размышляя, хватит ли мне самообладания, чтобы сесть на край матраса.

Лучше не надо. Ты уже показал, что самообладания у тебя нет. Мудак.

— Я вернусь, как только…

— Зачем? — Она переворачивается на спину и садится, сверля меня взглядом. — Чтобы еще больше запутать меня? Чтобы говорить мне красивые слова, при этом явно что-то скрывая? Чтобы у меня голова шла кругом от того, как сильно ты меня хочешь в одну минуту и как сильно не хочешь в следующую?

— Не пойми меня превратно, — цежу я сквозь стиснутые зубы. — Я всегда тебя хочу. И быть рядом с тобой, когда ты в таком виде — это значит балансировать на самом краю моей выдержки.

Потом мне приходится замолчать, потому что полы ее халата распахнулись, и я больше не могу дышать.

Я закрываю глаза, но уже слишком поздно. Образ ее идеальных, пышных грудей с розовыми сосками навсегда выжжен в моем мозгу.

Мне удается прохрипеть: — Твой… халат.

Я слышу резкий вдох, затем раздраженное фырканье. Затем сухое: — Можешь открыть глаза.

Когда я оборачиваюсь, она прижимает к себе халат. Ее щеки пылают, губы сжаты, а голова неестественно наклонена.

А еще она так чертовски красива, что мне больно.

— Я расскажу тебе все, — говорю я, и мой голос дрожит от переполняющих эмоций. — Просто не сейчас. Нужно уладить кое-какие дела. Сделать некоторые приготовления. Но потом я расскажу тебе все. Даю слово.

Гнев в ее взгляде угасает. На мгновение Эва выглядит растерянной. Ее голос звучит на октаву выше, как всегда, когда она напряжена.

— Сделать некоторые приготовления?

Я стискиваю зубы. Она видит мое напряжение и начинает пугаться, поэтому я останавливаюсь и делаю глубокий вдох. Глядя на нее, я говорю ровным и спокойным голосом: — Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Нью-Йорк. Я хочу, чтобы ты пожила со мной и решила, нравится ли тебе там. Если да, я хочу, чтобы ты осталась навсегда.