Назир выдыхает и наклоняет голову, положив ее мне на руку. Затем на мгновение закрывает глаза. Когда он снова их открывает, в них возвращается привычный блеск.

— Просто проводить с тобой время так скучно, — говорит он. — Ты станешь самым неинтересным цирковым номером в истории, Тельма. Зрители уснут.

— По крайней мере, они хорошо отдохнут перед тем, как пойти посмотреть на то, как ты гремишь прутьями в своей новой блестящей клетке, Зверь.

Мы улыбаемся друг другу.

— Ладно, — продолжает Наз, кивая. — Значит, мне надо вздремнуть. Заодно мне, наверное, стоит поменять подгузник.

Я морщу нос.

— Фу. Ужасная картинка.

— Предпочитаешь, чтобы у меня было раздражение?

— Выходи из машины, извращенец.

— По пути нам, пожалуй, стоит заехать за детской присыпкой и салфетками для попы. А то мои как раз закончились.

Закатив глаза в ответ на его ухмылку, я выхожу из машины. Назир тоже выходит и берет меня за руку, когда мы идем в офис проката. Он не отпускает мою руку, и всю дорогу на пароме до острова держится за нее, как за спасательный круг, словно сам тонет в море.

По дороге к моей квартире Наз снова замолкает. Я чувствую, как его настроение сгущается, как грозовые тучи, но ничего не могу с этим поделать. К тому времени, как мы подъезжаем к дому, он выглядит мрачным.

— Спасибо за чудесный день.

Назир даже не смотрит на меня.

— Угу.

Ауч.

— Эм. Поговорим позже, я полагаю?

— Угу.

О, ради всего святого.

Меня внезапно охватывает злость.

— Наз.

Он бросает на меня быстрый взгляд, полный настороженности.

— Если тебе есть что мне сказать — говори. Потому что мне совершенно не нравится эта твоя угрюмая молчаливость.

Он почти улыбается. Его губы смягчаются, но в глазах по-прежнему настороженность. После минутного молчания он качает головой.

— Наверное, я просто раздраженный.

Я сверлю его взглядом, потому что знаю, что Назир лжет. Что-то его тяготит, но он не хочет делиться со мной. Хуже того, он позволяет этому испортить замечательный день.

Хуже всего то, что он ведет себя как придурок.

— Ладно, — бормочу я. — Удачи со сменой подгузников.

Я выхожу из машины и захлопываю за собой дверцу. Не оглядываясь, я поднимаюсь по лестнице к своей квартире и открываю дверь. Захожу внутрь, встаю посреди гостиной, запускаю руки в волосы и в отчаянии кричу в потолок.

Почувствовав себя немного лучше, я иду в душ и долго стою под холодной водой.

Когда я выхожу из душа и вытираю волосы полотенцем, что-то заставляет меня остановиться и прислушаться к звукам за дверью. Я несколько мгновений стою в ванной, уверенная, что слышала какой-то шум, но он больше не повторяется.

Однако мой пульс подскакивает не от отсутствия шума. А от того специфического ощущения, с которым я так хорошо знакома, потому что испытывала его круглосуточно на протяжении семи лет.

Я периодически чувствовала это и в руинах Тулума. Кто-то за мной наблюдает.

Мое дыхание учащается. Я срываю халат с крючка на двери ванной, быстро надеваю его и завязываю пояс. Беру револьвер, который оставила на раковине, и бесшумно выхожу из ванной в гостиную.

Занавески за диваном задернуты, но одно из окон приоткрыто. Морской бриз колышет прозрачную ткань, и она собирается в складки, которые плавно поднимаются и опускаются.

Я что, оставил окно открытым?

Я поворачиваюсь и смотрю на входную дверь. Мой пульс сходит с ума.

Я не могу вспомнить, заперла ли ее, когда вошла.

Как можно тише я пробираюсь в угол гостиной, прижимаюсь спиной к стене и поднимаю револьвер. Из-за стука моего сердца трудно что-либо услышать, но я заставляю себя стоять неподвижно и ждать.

Это всего лишь квартира с одной спальней. Если кто-то здесь есть, я скоро об этом узнаю.

Услышав скрип половиц на лестничной площадке за дверью, я едва не вскрикиваю. Вместо этого я прижимаюсь к стене, сердце колотится как бешеное, и смотрю в глазок.

От огромного облегчения у меня подкашиваются ноги.

Наз стоит неподвижно, опустив голову, и упирается руками в дверную раму.

Когда я открываю дверь, он поднимает голову и смотрит на меня. Вид у него несчастный.

— Я не смог уйти, — хрипло говорит он. — Я уже полчаса стою здесь, пытаюсь заставить себя уйти, но не могу этого сделать. — Назир замечает пистолет в моей руке, и его голос становится безнадежным: — Если ты хочешь использовать это на мне, ты окажешь нам обоим услугу.

Я хватаю его за футболку и втягиваю внутрь, захлопнув за ним дверь ногой. Затем обнимаю его за плечи и утыкаюсь лицом ему в шею.

Он обнимает меня и глубоко вдыхает аромат моих влажных волос. Его грудь вздрагивает. Он шепчет: — Жасмин, — а затем шумно выдыхает, словно отпуская что-то, что долго держал в себе.

Мы стоим так, не шевелясь и не произнося ни слова, пока наше бешено колотящееся сердце не успокаивается. Затем я отпускаю его, кладу пистолет на журнальный столик рядом с диваном и запираю входную дверь. Обернувшись, я с удивлением вижу, что Назир стоит всего в нескольких сантиметрах от меня. Он наклоняется, заключает меня в объятия и направляется в спальню.

Мое сердце взрывается.

— Я думала… мы не….

— Мы и не будем, — хрипло говорит он, направляясь к кровати. — Но это не значит, что мы не можем полежать.

Полежать? Этот мужчина ожидает, что я буду лежать рядом с ним в постели, не имея ничего под этим халатом, и самопроизвольно не воспламенюсь?

Наз чувствует, как я смотрю на него в полном замешательстве.

— Ты сама сказала, что мне нужно вздремнуть, — объясняет он и осторожно укладывает меня на кровать. Затем скидывает ботинки, забирается на матрас, переворачивает меня на бок, подкладывает руку под мою голову, поджимает колени, прижимая меня к себе, и снова облегченно выдыхает, гладя меня по волосам.

После минутного шока мне удается выдавить: — Что мы делаем?

— Крутые парни любят обниматься перед сном, милая. — Наз оставляет нежный поцелуй на моем затылке.

— О. Я не знала.

— Ты не против?

Я прижимаюсь щекой к его руке, прячу босые ступни между его ног и закрываю глаза.

— Не против. — Он снова целует меня в затылок, и я вздрагиваю. — Но если ты продолжишь это делать, все усложнится.

— Все?

Я слышу подавленный смешок в его голосе, вот же ублюдок. Он прекрасно знает, как на меня действует.

— Пожалуйста, не дразни меня, — тихо говорю я. — Я никогда…

Назир замирает позади меня.

— Ты никогда…?

Я делаю короткий вдох для храбрости.

— Я никогда не хотела мужчину так, как хочу тебя. Я была только с… — Мне приходится прочистить горло, прежде чем я могу продолжить. Мои щеки пылают. — Мой бывший был единственным человеком, с которым я была… ну, ты понимаешь… и это было не очень.

Дыхание Наза меняется, когда он осмысливает мои слова. Затем крепче обнимает меня.

— Ты была девственницей, когда встретила его?

Я киваю, пытаясь отогнать кошмарные воспоминания.

— Я жила дома с мамой до двадцати лет и была очень наивной. Ходила в православную школу для девочек. Вокруг не было никаких парней, пока я не поступила в университет, да и тогда они меня не интересовали. Я была слишком сосредоточена на танцах.

— Ты танцовщица?

— Я занималась балетом.

После мгновения задумчивого молчания Назир бормочет: — Да, по тебе видно.

— Меня приняли в балетную труппу Мариинского театра в Санкт-Петербурге, одну из ведущих в мире. Это была невероятная честь. Все, чего я когда-либо хотела — это стать примой. С того самого момента, как начала танцевать в четыре года.

Я не могу говорить из-за комка в горле.

Наз мягко сжимает мое плечо.

— Что случилось?

Я вдыхаю, а затем делаю долгий, судорожный выдох, страшась того, что собираюсь произнести.

— Случился Димитрий. Я танцевала в постановке «Жар-птица». У меня была второстепенная роль одной из тринадцати принцесс, но Димитрий был в зале на премьере и решил… — Мой голос дрожит. — Он решил, что ему нужна балерина в его конюшне.