На записи Коннор говорит: — Если ты заберешь эту женщину, ты начнешь войну. Ты ведь понимаешь это, да?

А затем я слышу свой решительный ответ.

— Она того стоит. Если вам нужно разорвать со мной все связи, я пойму. Для меня было честью знать вас обоих, и я благодарен за возможность работать вместе. Но теперь мой приоритет — Эва. Только ее защита имеет значение.

Эва останавливает запись и перематывает. Затем включает ее снова. Она смотрит ее уже по третьему кругу, когда Коннор поворачивает монитор обратно к себе и закрывает программу.

Он ухмыляется.

— Вот это, брат, принесет тебе серьезные бонусы. Может, мои платочки тебе и не понадобятся.

— Я просто рад, что Эва в безопасности. Но чтобы так и дальше продолжалось, мне нужно кое с кем разобраться.

— Хорошо. Соберемся позже, когда Табби еще раз все хорошенько проверит. А теперь возвращайся к Эве. — На его лице снова появляется ухмылка. — И удачи.

НАЗ

Вернувшись вниз, я застаю Эву в сильном волнении: она расхаживает из стороны в сторону по гостиной. Я закрываю за собой дверь, но держусь на безопасном расстоянии, не зная, что сейчас творится у нее в голове.

— Ты в порядке?

— Я пыталась в тебя выстрелить, — низким, дрожащим голосом произносит она.

О, черт. Похоже, она об этом жалеет.

Я стараюсь не тешить себя надеждой на прощение и сохраняю нейтральный тон.

— Технически, ты пыталась меня убить. Приятно слышать, что ты раскаиваешься, но ты промахнулась. Поэтому ничего страшного не произошло, все в порядке.

Она останавливается на полпути, заламывает руки и смотрит на меня

— По дороге в Тулум, когда ты затормозил на обочине… ты ведь собирался мне все рассказать, верно?

Я медленно киваю, стараясь не шевелиться и не издавать ни звука, как это делают, когда оказываются рядом с испуганным диким животным.

Эва сглатывает. Ее голос становится высоким и напряженным: — А я сказала тебе, что ты не обязан ничем со мной делиться, и что нам стоит просто наслаждаться обществом друг друга.

Я поднимаю руку.

— Думаю, я знаю, к чему ты клонишь, так что позволь мне тебя остановить. На тебе нет ни капли ответственности. Я мог бы все равно все рассказать, но не сделал этого…

— Потому что я назвала тебя хорошим человеком. Я заставила тебя чувствовать вину.

Ее глаза блестят. Лицо бледное. Она часто моргает, будто сдерживает слезы.

Я выдыхаю, с изумлением понимая, что Эва действительно расстроена и сама на себя не похожа.

Я испытываю такое облегчение от перемены в ее настроении, что у меня перехватывает дыхание. Не успев подумать о том, что делаю, я в несколько шагов преодолеваю разделяющее нас расстояние и заключаю ее в объятия.

— Милая, — шепчу я ей на ухо, крепко прижимая к себе. Она дрожит, уткнувшись лицом мне в грудь. Я зарываюсь носом в ее волосы.

Когда Эва пытается отстраниться, я подхватываю ее на руки и несу к дивану.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, широко раскрыв глаза.

— Мне нужно прикоснуться к тебе, чтобы снова начать дышать. — Я опускаюсь на подушки, она оказывается сверху. Я обнимаю ее за спину и жду, пока она успокоится.

Постепенно Эва расслабляется, кладет голову мне на плечо и прижимается ко мне. Я глажу ее по спине, но останавливаюсь, когда мои пальцы касаются рукоятки «Глока», торчащей из-за пояса ее джинсов.

— Пусть остается там.

Судя по ее тону, если я попытаюсь его забрать, то лишусь жизненно важных частей тела.

— Понял. — Я нежно целую ее в лоб, наслаждаясь ощущением ее веса на себе, запахом ее волос и теплом ее тела. Тем, что она вообще это позволяет.

Мы лежим так, просто дыша, пока Эва не делает медленный глубокий выдох.

— Я все еще злюсь на тебя, — шепчет она.

— Знаю.

— Но еще я… то, что ты сказал Табби и Коннору о защите… то, что я видела в твоих глазах… все, чем ты рискуешь ради меня… Боже, я даже не знаю, с чего начать.

— Начни с того, — тут же предлагаю я, — как ты счастлива, что я через несколько дней отправлюсь в Россию и сделаю мир чуточку лучше.

— Боюсь спрашивать, что это значит.

— Я только что говорил с Коннором.

— И?

— И… мы готовим план.

Мне не нужно объяснять дальше.

— Чем я могу помочь?

Я восхищаюсь тем, как быстро Эва переключается. У нее стратегический ум: она способна ловко переходить от одной реальности к другой, мгновенно адаптируясь к новой информации. Или она просто умеет выживать.

— Можешь рассказать нам о Димитрии.

Эва сглатывает.

— О его распорядке и привычках?

— Именно так. Коннор говорит, что его дом — это настоящая крепость, так что у меня больше всего шансов застать его, когда он вне дома.

Она на мгновение замолкает, затем поднимает на меня взгляд.

— Церковь.

— Димитрий ходит туда каждую неделю?

— Да. На одну и ту же службу, без исключений.

— Это довольно набожно для подонка.

— О нет, это бизнес. Он отмывает через нее деньги.

Это меня удивляет.

— Как, черт возьми, можно отмывать деньги через церковь?

— Через недвижимость. Церковь покупает недвижимость на пожертвования, затем сдает ее в аренду или продает и возвращает деньги. Разумеется, забрав свою долю.

— А-а.

— Димитрий повсюду ездит с телохранителями, даже туда. Но в исповедальне он один. Там он проводит свои встречи и оставляет наличные.

— Как удобно.

— Димитрий думал, я не знаю, чем он занимается. Но можно узнать что угодно, если держать уши открытыми, а рот на замке достаточно долго. Особенно, если тебя заставляют держать рот на замке.

Я пытаюсь не реагировать на горечь в ее словах, но моя правая рука, словно это отдельная личность, сжимается в кулак.

— Ладно, это очень важная информация. Спасибо.

— Я могу рассказать гораздо больше.

— Мы встретимся с Табби и Коннором позже. Тогда и расскажешь все. — Мне кое-что приходит в голову. — Если только ты не предпочла бы не обсуждать определенные вещи при них.

— Если мне станет… не по себе… я просто скажу Табби. Я знаю, она поймет. Мне с ней комфортно.

— Хорошо, — бормочу я. — Рад это слышать, милая.

Эва робко улыбается мне.

— Только пообещай, что не позволишь ей таскать тебя по магазинам.

Ее улыбка становится шире.

— По-моему, она выглядит потрясающе.

— Да, для цирковой артистки, — сухо замечаю я. — Такое чувство, будто Табби в любую секунду начнет жонглировать бензопилами или глотать горящие мечи.

— И это говорит человек, который считает шорты-карго высокой модой!

— Ты просто не могла дождаться, чтобы попрекнуть меняя этим, верно?

Эва склоняет голову и смотрит на меня снизу вверх.

Боже, какие длинные ресницы. Какие прекрасные глаза.

Какие губы.

Жар разливается по моему паху. Я концентрируюсь на ее глазах, а не на губах, потому что уверен, что мой твердый член — последнее, с чем она сейчас хочет иметь дело.

— Многие пытались убить Димитрия. У него дурная привычка оставаться в живых, несмотря на все попытки.

— Позволь мне самому об этом беспокоиться.

— Он отлично защищен. К нему почти невозможно подобраться.

— Опять же, это моя проблема, а не твоя.

— Ты не понимаешь…

— Тсс. Мы больше не говорим о нем. Мы говорим о нас.

Эва на мгновение замолкает, а потом кладет голову мне на плечо. Она о чем-то задумалась, и это меня тревожит.

— Поговори со мной. Мне нужно знать, что ты чувствуешь прямо сейчас.

— Смятение. Огорчение. Страх. Гнев. Истощение. Голод. Благодарность. Алкогольное опьянение. — Она делает паузу. — А еще я поражена тем, что ты можешь говорить об убийстве и чувствах в одном предложении.

— Ты бы предпочла, чтобы между этими двумя темами была приличная пауза? — подшучиваю я.

— Нет, — шепчет Эва, — просто странно, что мне это так нравится. — Она прижимается носом к моей груди, ее пальцы сжимают мою футболку.