Я хватаюсь за его футболку. Кажется, я тяжело дышу, но не уверена. Мой мозг работает с перебоями.

Затем проезжающая мимо машина громко сигналит, заставляя меня подпрыгнуть. Наз оборачивается и сердито смотрит на группу подростков, которые машут и улюлюкают нам из кузова пикапа. Когда он снова поворачивается ко мне, я понимаю: поцелуев на сегодня больше не будет.

Он снова задумался. Что бы ни стояло за его словами о «любви и войне», в его глазах читается мрачная решимость.

Он возвращается на свою сторону машины. И вот мы снова в пути, а тропическое солнце печет мне плечи.

Но оно не может унять холодок, пробегающий по моему позвоночнику.

НАЗ

«Димитрий нанял меня следить за тобой».

Я почти сказал ей это. Слова вертелись на кончике языка. Но потом Эва дала мне шанс отступить, назвав хорошим человеком, и я еще никогда не был так близок к тому, чтобы возненавидеть себя.

То, что я делаю, — непростительно. Когда настанет день и она наконец узнает, почему я на этом острове — а я не сомневаюсь, что этот день настанет, — Эва меня возненавидит. Вся ее нежность по отношению ко мне умрет от боли предательства и переродится в отвращение, и я ничего не смогу с этим поделать.

Хуже всего то, что это будет абсолютно заслуженно.

Я зарабатываю ее будущую ненависть, минуту за минутой.

Поездка на пароме в Тулум проходит быстро и без происшествий. Мы сходим на берег в туристическом прибрежном городке Плайя-дель-Кармен, где я арендую машину.

У стойки проката Эва спрашивает: — Почему мы просто не поехали на автобусе от паромного терминала?

— Супермен не ездит на общественном транспорте, — отвечаю я, заслужив в ответ улыбку.

Настоящая причина гораздо практичнее: в автобусе я не смогу сбросить хвост.

С тех пор как Табби подкинула мне мысль о том, что у Димитрия могут быть другие люди на этом задании, я стал одержим этой идеей. Проверка моей квартиры на жучки ничего не дала, но это не показатель. Во время моего еженедельного контрольного звонка Димитрию сегодня утром я подготовил легенду, чтобы выиграть немного времени, если он предъявит мне претензии по поводу контактов с Эвой. Но он вел себя так же, как и во всех остальных разговорах. Контролирующие вопросы. Странная напряженность. Пустой взгляд.

За свою жизнь я имел дело со многими плохими парнями, но от этого человека у меня, черт возьми, мурашки по коже.

— Эй, — мягко говорит Эва, щелкая пальцами у меня перед лицом. — Где ты витаешь?

— Извини. Я задумался.

Собравшись с мыслями, я оборачиваюсь и смотрю на нее. Мы стоим на утесе, с которого открывается вид на сверкающую голубую полосу моря. Позади нас возвышаются полуразрушенные каменные руины крепости майя. Солнце играет в ее волосах, она улыбается, и мне приходится бороться с внезапным порывом схватить ее в объятия и целовать до тех пор, пока она не ослабеет и не задохнется.

Пока Эва не станет моей.

— Почему ты так на меня смотришь?

Я отвечаю, не задумываясь, хриплым от желания голосом: — Потому что ты красивая, и я хочу тебя поцеловать.

Ее глаза расширяются, губы складываются в маленькую букву «о». Она сглатывает, а затем тихо произносит: — Так чего же ты ждешь, Дадли?

Вокруг нас люди. Туристы бродят по травянистым холмам, делают селфи на фоне руин и восхищаются огромными игуанами, греющимися на камнях.

Учитывая обстоятельства, мой первый поцелуй может стать и последним. Я хочу действовать медленно. Я хочу насладиться ею. Хочу запомнить каждую деталь.

Чего я точно не хочу, так это зрителей.

Я беру Эву за руку и оттягиваю от края обрыва. Быстрым шагом я направляюсь к одним из небольших руин вдалеке, где не так многолюдно. Она сжимает мою руку, и я понимаю, что она чувствует мое нетерпение. Мы ускоряемся и вскоре уже бежим по короткой траве.

Перед нами вырастает квадратная постройка — одно из многочисленных хозяйственных зданий, которые древние майя использовали в этом прибрежном крепостном комплексе. Мы вбегаем в высокую дверь и оказываемся в сыром полумраке. В здании высокий, сохранившийся до наших дней потолок и грубый каменный пол. Здесь пусто, если не считать ползучих зеленых лиан и нескольких попугаев, которые взлетают при нашем внезапном появлении и с криками разлетаются во все стороны.

Эва замедляет шаг, останавливается позади меня и отпускает мою руку.

Я поворачиваюсь к ней. Она стоит в дверном проеме, яркий свет позади нее, лицо в тени, а волосы обрамляют голову, словно золотой венец. В груди у меня сжимается.

Я делаю шаг к ней. Она отступает на шаг назад. Не знаю, что Эва видит на моем лице, но ее глаза широко раскрыты, а на шее пульсирует вена.

Когда я делаю еще один шаг и она снова отступает, я останавливаюсь.

— Ты меня боишься?

Она нервно смеется.

— Нет.

— Тогда почему ты отходишь?

— Я надеялась, что уже упрусь в стену. Мне нужно, чтобы она меня поддержала. Я так взволнована, что, кажется, сейчас упаду в обморок.

В груди все сжимается еще сильнее.

— Стой на месте, — говорю я, не отрывая от нее взгляда. Этот зрительный контакт ощущается как прикосновение, как электрический разряд, проскакивающий между нами. На улице, наверное, градусов тридцать, но у меня по рукам бегут мурашки. Я делаю еще шаг по направлению к ней, она разводит руки в стороны и вздыхает.

С тихим изумлением Эва произносит: — Я чувствую, как бьется мое сердце, на кончиках пальцев.

— Знаю. Я тоже.

Я делаю еще один шаг. Нас разделяет расстояние вытянутой руки. Я вижу тот момент, когда она начинает дрожать.

— Наверное, так ощущается инсульт, — шепчет она, когда я протягиваю руку и касаюсь ее лица.

— Вряд ли он настолько приятный. — Я зарываюсь рукой в ее волосы, и она закусывает губу.

Когда я подхожу еще ближе, Эва поднимает руки и кладет их мне на грудь. Я знаю, она чувствует, как бешено колотится мое сердце. Ее дыхание такое же прерывистое, как мое.

— О боже, — слабо произносит она. — Очень надеюсь, что этот поцелуй, который ты сейчас мне подаришь, будет таким же потрясающим, как и прелюдия к нему. Кажется, мои трусики только что вспыхнули.

— Не лучшая идея сейчас говорить мне о твоих трусиках, милая, — бормочу я, касаясь губами ее челюсти. — Я и так еле сдерживаюсь.

Я прижимаюсь носом к мягкой, нежной коже под ее ухом и вдыхаю аромат ее кожи. Эва вздрагивает. Я обхватываю ее голову руками, а она впивается пальцами в мою грудь. Я прижимаюсь губами к пульсирующей жилке на ее шее, и она стонет, низко и нежно, выгибаясь мне навстречу.

От этого тихого стона все мое тело вспыхивает.

Одной рукой обхватив ее затылок, а другой — челюсть, я запрокидываю ее голову назад и прижимаюсь своими губами к ее.

Ее губы приоткрываются. Наши языки соприкасаются, и это похоже на электрический разряд. Эва издает тихий, женственный стон, от которого я чувствую себя диким зверем.

Мы стоим в полумраке и целуемся, страстно и медленно, пока желание прижать ее к стене, задрать ей юбку и войти в нее не начинает вибрировать в моих венах. Она обхватывает меня руками за плечи, и ее грудь прижимается к моей. Я чувствую ее соски, два твердых бугорка на нежной коже, и стону ей в губы.

Мой член такой твердый, что аж пульсирует.

— Я хочу, чтобы ты целовал меня везде, — шепчет Эва, отрываясь от моих губ, но оставаясь в моих объятиях. Она тяжело дышит. Ее взгляд затуманен. — Я хочу, чтобы ты снял с меня одежду и поцеловал везде вот так. Пообещай мне.

Я издаю звук, который одновременно похож на смех и стон.

— Значит, это было похоже на прелюдию к поцелую, да?

Медленно моргая, она облизывает губы.

— Ты чистишь зубы наркотическими веществами? У меня такое чувство, будто я под кайфом.

Я точно знаю, какой она была бы в постели. Гибкой и чувственной, отзывчивой и открытой, полностью отдающейся наслаждению и мне. В ней не было бы ни застенчивости, ни смущения, ни стыда. Она была создана для того, чтобы любить и быть любимой без оглядки мужчиной, который достоин ее и который, в свою очередь, будет чувствовать себя королем.