— Моей задницы? — перебивает Назир, совершенно ошарашенным голосом.

Я игнорирую и это.

— Я хотела бы знать, можно ли мне тебя поцеловать, потому что мне очень этого хочется. Если нет, пожалуйста, скажи мне сейчас, пока мы разговариваем по телефону, чтобы я почувствовала себя полной идиоткой в своей квартире, а не где-нибудь в общественном месте, когда ты с отвращением уклонишься от моих губ.

— Что ж, — говорит он спустя какое-то время, — никто никогда не скажет, что ты не прямолинейна.

— Это может быть даже маленький поцелуй, — шепчу я. — Без языка. В смысле, я-то хочу с языком, но я не хочу его, если ты не хочешь.

— Ты вообще настоящая? — В его голосе звучит недоумение. — Ты что, пропустила день в школе для девочек, когда читали лекцию «Как флиртовать с мальчиками»?

— Я никогда не была застенчивой. Считаю это пустой тратой времени.

— Матерь божья, это уж точно.

— Тебе это не нравится?

— Не нравится? — повторяет Наз, и его голос становится грубым. — Милая, мне это, блядь, безумно нравится.

По телу пробегает волна восторга, сладкого и острого. Я встаю, но тут же снова сажусь, потому что у меня кружится голова.

— Боже. У меня такое чувство, будто у меня сердечный приступ.

— Да, — сухо отвечает он. — Мне знакомо это чувство.

— Так ты приедешь или как? Что мы сегодня делаем? И когда приступим?

Назир начинает посмеиваться, и я знаю, что он качает головой.

— Ты безнадежна. Отвечаю на первый вопрос: нет, я к тебе не приеду. Слишком опасно.

— Опасно?

— У тебя есть кровать. — Он дает мне время обдумать это и все, что за этим последует, а затем продолжает. — Что касается того, что мы делаем сегодня… как насчет экскурсии на природу? Я давно хотел посмотреть на руины майя в Тулуме.

— Это больше двух часов пути. И нам придется плыть на пароме.

— Тогда нам лучше поспешить, Тельма. Как скоро ты сможешь собраться?

— Дай мне тридцать минут.

— У тебя есть десять. Жди сигнала.

Я делаю вид, что обиделась, но знаю, что он все еще думает о моей опасной кровати.

— Сигнала? Ты даже не собираешься проявить вежливость и постучать в мою дверь? Я должна просто выбежать на улицу, когда ты погудишь?

— Супермен не выходит из машины ради невзрачных женщин, милая. И не забудь паранджу — мы не хотим, чтобы твоя ужасная бледная кожа обгорела на солнце.

Наз вешает трубку, а я, улыбаясь как идиотка, вскакиваю и бегу в ванную.

Когда через десять минут раздается три гудка, я стою уже прямо за дверью. Я распахиваю ее, захлопываю за собой и лечу вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Затем разворачиваюсь и бегу обратно, потому что забыла запереть дверь.

К тому моменту, как я сажусь в черный открытый джип Наза, я совершенно запыхалась. Я падаю на пассажирское сиденье, закрываю дверцу и поворачиваюсь к нему.

После минутного молчания, в течение которого мы с Назом просто смотрели друг на друга, я говорю: — Я только что прищемила юбку дверью, да?

— Если бы ты перестала носить эти бесформенные мешки из-под картошки, которые тебе так нравятся, у тебя бы не было таких проблем.

— Это сарафан, а не мешок из-под картошки.

Его взгляд скользит вниз по моей груди, талии, затем по обнаженным ногам выше колен, потому что дурацкое платье застряло в дурацкой двери. Он говорит хриплым голосом: — Что бы это ни было, в нем ты выглядишь так…

— Как так? — спрашиваю я затаив дыхание, мое сердце подпрыгивает.

Наз смотрит мне в глаза и улыбается: — Ужасно. Боже, на тебя больно смотреть. Правительство должно выплачивать мне какую-то компенсацию за этот акт благотворительности. Налоговый вычет, как минимум.

Я улыбаюсь ему в ответ.

— Ваша филантропия — вдохновение для человечества, сэр. Могу я теперь вас поцеловать?

Он упирается предплечьями в руль, кладет на них голову и заливается беспомощным смехом.

Я любуюсь им и стараюсь не вздыхать слишком громко. На нем простая черная футболка и выцветшие джинсы. Он не брился несколько дней, и его подбородок покрылся щетиной. Он загорелый, мускулистый и просто потрясающий.

Я толкаю его в плечо.

— Давай заканчивай скорее, я хочу тебя поцеловать.

Все еще смеясь, Наз поворачивается ко мне.

— Из тебя никогда, никогда не выйдет шпиона.

Я морщу нос.

— Я бы никогда и не хотела быть шпионом. Я не смогла бы лгать ради заработка. Что за человек может на такое пойти?

По какой-то странной причине это сбивает его смех, как летящую тарелку выстрелом. Глядя на меня серьезно, он говорит: — Иногда все не так однозначно.

Я немного ошарашена его внезапной переменой настроения, но стараюсь говорить легко: — Не говори глупостей, конечно, однозначно. Человек либо лжец, либо нет. Либо ты соблюдаешь этику, либо нет. Третьего не дано.

— Есть обстоятельства, в которых даже самая кристально чистая этика может замутиться.

Теперь я окончательно шокирована. Он говорит серьезно.

— Например?

Назир мрачно бормочет: — В любви и на войне, — и заводит мотор.

Мы едем. Сбитая с толку и расстроенная, я несколько мгновений смотрю на его профиль, а потом перевожу взгляд на проносящиеся мимо разноцветные улицы. Я не знаю, что означает его внезапная отстраненность, какие обстоятельства скрываются за его напряженным поведением, но что бы это ни было, Наз явно не хочет об этом говорить.

Поэтому я снова испытываю шок, когда он съезжает на обочину и останавливает машину.

Уставившись на свои руки, сжимающие руль, он произносит: — Я должен тебе кое-что сказать.

Когда он не продолжает, а просто сидит, сжимая целюсти, с побелевшими костяшками пальцев, я мягко говорю: — Наз.

Он мельком смотрит на меня.

— Какие бы сомнительные вещи ты ни совершал ради любви или на войне, ты не обязан ими со мной делиться. Как долго ты остаешься в Косумеле?

Он с трудом сглатывает, прежде чем ответить: — Честно — я не знаю.

Я рада это слышать, потому что, по крайней мере, это значит, что он уедет не скоро. Если бы у него был забронирован билет на рейс в следующий вторник или в следующем месяце, он бы мне сказал.

— Давай на то время, что у нас осталось, просто… наслаждаться компанией друг друга, хорошо? Нам не обязательно делиться своими печальными историями. Иногда лучше оставить этих призраков в покое. — Мой голос становится тише. — Я знаю, что ты хороший человек. Это все, что для меня важно.

Назир долго смотрит на меня, затем роняет голову и начинает осторожно биться лбом о центр руля — снова и снова.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — говорю я.

Не поднимая головы, он поворачивает ее набок и смотрит на меня.

— Тебе нужен поцелуй. — Прежде чем он успевает среагировать, я наклоняюсь и чмокаю его в колючую щеку. Затем откидываюсь назад и улыбаюсь ему. — Вот, теперь все в порядке. Можешь ехать.

Он медленно выпрямляется. Поворачивается ко мне, наклоняется и обхватывает мое лицо своими большими руками. Глядя мне прямо в глаза, он шепчет: — Ты — гребаный ангел.

С изысканной нежностью Наз прикасается своими губами к моим.

Поцелуй совершенно целомудренный, но я все равно закрываю глаза. Меня будто бьет током, и я не хочу, чтобы он видел, как они закатываются. Когда я снова открываю их, Назир смотрит на меня с такой нежностью, что мне кажется, будто в сердце вонзается нож.

Ни один мужчина никогда так на меня не смотрел. Как на сокровище. Как на приз. Как будто я — единственное, что имеет для него значение сейчас и всегда.

Сбившимся дыханием я произношу: — Гребаный ангел? Это что, какой-то распутный высший чин херувимов?

Наз проводит большим пальцем по моей скуле.

— Думаешь, если будешь сыпать шуточками, я поцелую тебя снова?

— Боже, я на это надеюсь.

Он поддразнивает: — Бесстыжая шалунья, — и нежно целует в уголок рта. Когда я счастливо вздыхаю, он целует другой уголок. — Бесстыжая, распутная, невзрачная шалунья, — шепчет он, едва касаясь губами моих губ.